Далияч Трускиновская – Подметный манифест (страница 18)
На Лубянке уже родились свои легенды об остром взгляде обер-полицмейстера. Его методу Федька на словах знал, а применять на деле пока не умел, да и мало кто умел - метода была вне привычной логики, и трудно простому человеку упомнить, который взгляд вверх или же вниз означает вранье. Архаров же знал это словно бы изначально.
Но Архаров был далеко, а Терешка с ножом - вон он, напротив.
Федька запоздало попытался встряхнуть в памяти беседу - когда, после каких слов этот детинка кинулся бежать? Толковали же о давних событиях, и Федька как раз хотел подвести к тому, что после того, как изловили убийц митрополита, Архаров отстоял своих помощников, не позволил вернуть их в тюрьму, не выдал!… А он? Не дослушав, так и понесся прочь…
Чем его так ошарашило убийство митрополита?
- Брось нож, - повторял Федька. - Довольно дурачиться… брось, говорю…
Слова выговаривались языком сами, меж тем в голове, кажись, образовалась мысль, и мысль простая.
Терешка же беглый, так? И те трое - беглые.
Десятские постоянно ловят людей, передающих слухи о том, что крестьяне помещика - ну, скажем, господина Иванова, - с косами и вилами взяли штурмом барскую усадьбу, бар покрошили в капусту, а сами подались навстречу маркизу Пугачеву. Слухи крамольные, болтать о таких делах не велено, однако то и дело канцеляристы полицейской конторы записывают новые имена…
Нападение на митрополита Амвросия и его кончина взволновали Терешку, но не до такой степени, чтоб удирать. А вот наказание убийцам, три виселицы и воз розог, перепугали - как если бы он, натворив бед, лишь сейчас осознал меру ответственности.
Но он же ответил на вопрос, откуда таков взялся! И Архаров слышал его!
Вот потому-то он, поди, и беглый! И дядья его, угрюмые мужики, - тоже. Разгромили господский дом и, не зная, на что себя употребить, отправились колобродить на Стромынку…
Федька встал в пень - то ли бежать к начальству со своим открытием, то ли всеми силами задерживать Терешку.
В голове не было полной ясности, а язык меж тем действовал!
- Да будет тебе… Ты что ж, до утра так стоять собрался? Я же крикнуть могу - десятские понабегут, они тут ночью ходят по переулкам, ловят, коли кто без фонаря шатается… А, вишь, не кричу… спрячь нож-то…
Тут-то Терешка на него и кинулся.
Федька был и сильнее, и тяжелее, и опытнее. Он уклонился, перехватил руку с ножом, заломил, Терешка взвыл, выронил нож и забился, брыкаясь, снег так и летел из-под валенок.
- Всех вас, всех!… Всех резать, всех!… - выкрикнул он, уже падая на колени. - Ничего, небось, придет надежа-государь! Виселиц на всех хватит!…
- Ишь до чего договорился! - воскликнул огорченный Федька. - Молчал бы, дурак. А теперь и тебя придется в нижний подвал сдавать… Видать, и ты барскую усадьбу громил, барина с барчатами порешил. Эй! Караул! Сюда, ко мне!!!
Орал он довольно долго, Терешка меж тем грозился надежей-государем и обещал подпустить Рязанскому подворью красного петуха. Наконец прибежали двое десятских, несколько растерялись, признав в крикуне полицейского, и помогли Федьке связать парнишку. Общими усилиями его доставили обратно в полицейскую контору, заперли в конуре верхнего подвала, не развязывая, и Федька что было духу поспешил на Пречистенку - поймать в такое время извозчика он не рассчитывал.
В голове его возникали и рвались причудливые связи - как портрет Вареньки мог бы попасть в ту разгромленную усадьбу? Федька уже и до того додумался, что портретов было два. И до того, что в усадьбе жили ее подлинные родители, правду о коих так усердно скрывала старая княжна Шестунова.
Он прибыл, когда Архаров лег спать и на сон грядущий, уже туго соображая, слушал Сашу, уныло читавшего и тут же переводившего на русский французскую книжку.
Никодимка, понятное дело, не хотел пускать к их милостям Николаям Петровичам такого заполошного гостя, и явившийся в сени Меркурий Иванович, тоже вытащенный из постели, поддержал Никодимку.
- Да что вы, дурачье, в сыске смыслите?! - возмущался Федька. - Эти налетчики барина своего с семьей зарезали, усадьбу сдуру пожгли, пошли по большим дорогам шалить! Тут же, сразу, нужно команду полицейских драгун высылать! Всех в ружье! Тут же, рядом, в Черкизове!… Портретик-то - из барского добра!…
Этой ночью в особняке остались Клаварош, Захар и Михей. Никодимка сбегал за ними в третье жилье, спустились Клаварош с Михеем и забрали к себе уставшего буянить Федьку.
Наутро он, не дожидаясь пробуждения Архарова, уже сидел под дверью спальни. Никодимка, торжественно шествующий с подносом, на котором возвышался серебряный кофейник с ароматным паром из носика, попросил его отворить дверь, но попытку прошмыгнуть пресек весьма громко и сердито.
Наконец Федька был допущен к начальству и пылко доложил свои соображения.
- Так, - сказал Архаров. - А теперь ступай в людскую, пущай покормят.
Марфина логика теперь стала ему окончательно ясна: одно дело воры, другое беглые, кои перед тем, как сбиться в шайку, убили помещика и разграбили усадьбу. Коли изловят шайку, да при допросах всплывет ее имя - тут уж мало что поможет… лучше таких дорогих гостей самой сдать, хотя тоже непонятно - почему она сразу не высказала своих подозрений… да ведь и навел на нее кто-то этих разбойников, откуда бы деревенщине знать, кто на Москве промышляет порой скупкой краденого?…
Федька, несколько огорченный архаровским спокойствием, пошел было из спальни прочь, да у порога резко развернулся.
- А портрет, Ваша милость?! Как он-то к ним попал? Ведь коли его в разоренной усадьбе взяли, ваша милость?!.
- Пошел вон, - сказал Архаров. - И без твоих воплей башка пухнет.
Федька покорно вышел.
Он умом-разумом понимал, что Варенька Пухова никак не могла оказаться в той усадьбе. Ее хотели везти лечиться на юг, а уж никак не в село Стромынь…
И тут Федька едва не хлопнул себя по лбу.
Ведь именно в том направлении ездил Саша Коробов к какому-то деревенскому знахарю, умеющему поболее столичных докторов! Что, коли Вареньку с ее грудной болезнью туда же повезли? Московские старухи упрямы - они готовы скорее слушать юродивого, предрекающего всякую невнятицу, чем врача, закончившего Петербургскую медицинскую школу. Что, коли такой юродивый вкупе с приживалками сбил с толку старую княжну Шестунову, и она отправилась с Варенькой к знахарю?
В людской за длинным столом сидели Клаварош, Захар и Михей, ели кашу, рядом крутились все красавицы архаровской дворни - прачки Настасья и Дарья, поварская дочка Иринка, «черная» кухарка Аксинья. Федька сел с краю, ему тут же навалили в миску пшенки с постным маслом, отрезали хороший ломоть хлеба, а уж посолил он сам. И со всех сторон стали уговаривать есть поболее, не стесняться, потому что добавки не жалко - барин велел давать архаровцам добавки вволю.
Архаров заявился вниз при полном параде - выбрит до младенческой нежности щек, букли ровненько загнуты, волосья сверху чуть приподняты, как теперь модно, и припудрены, пудра еще не успела осыпаться на богатый зеленый кафтан.
- Готовы? Поехали, - сказал он. - Федя, сядешь со мной, все толком доложишь.
Федька просиял и вскочил, смахнув пустую миску на пол.
В санях он изложил свои выводы, особливо напирая на только что изобретенного знахаря. Архаров слушал внимательно - он сам не раз беседовл с Сашей о необычных методах этого старца, и одним даже сильно заинтересовался - это было чепучинское сидение. Хворого помещали в бочку, набитую распаренным разнотравьем, и в бане хорошенько прогревали. Саша не раз и не два проходил курс такого лечения, а насчет величины бочки как-то все уворачивался. Архаров, хотевший установить подходящую для себя посудину в собственной бане, всякий раз оказывался вовлечен в какие-то посторонние рассуждения. Очевидно, Саша боялся, что начальство, севши по-турецки, не поместится и в четырехпудовую кадь для зерна - если только знал, неисправимый книжник, о существовании такой кади.
- Не так уж глупо, - сказал Архаров, когда уж подъезжали к Лубянке. - Сейчас продиктую письмо, поедешь к драгунским казармам, спросишь майора Сидорова - знаешь такого?
- Как не знать!
- Отдашь ему. И сам с ним отправишься, понял?
Это была награда из наград!
Федька онемел, глядя на командира влюбленными глазами.
Пожалуй, на Лубянке только старик Дементьев не знал, что Федька Савин последний умишко растерял из-за Вареньки Пуховой. Сперва посмеивались, потом перестали - видели, что товарищу тяжко. Кто Варенька и кто Федька? У нее в Санкт-Петербурге, родители, может, графы и князья, а он - полицейский, просто полицейский, до офицерского звания ему, может, вовеки не дотянуться. А без офицерского звания нет дворянства, а без дворянства его и на порог не пустят…
Федька даже старался не проходить лишнего раза по Воздвиженке, где жила старая княжна Шестунова, чтобы не смущать душу. Однако хворь не проходила, Варенька все снилась и снилась, и, наверно, именно потому, что была совершенно недосягаема.
Знал про эту беду и Архаров.
Он вовсе не собирался посылать кого-либо из архаровцев с полицейскими драгунами на Стромынку. Им и в Москве дела хватало. Решение родилось вдруг - и он, отдав приказание, ощутил легкую зависть к Федьке. Федька открыто впал в бессловесный восторг - Архарову же такое свойство не было дано. Все свои радости и горести он держал глубоко внутри, на волю не выпускал - да и куда выпускать, на эту каменную физиономию?