Далияч Трускиновская – Подметный манифест (страница 112)

Оказавшись в грязи, Устин зашарил руками, чтобы опереться, руки скользили, подвернулось круглое, он ухватился. И, встав на колено, потянул находку вверх.

Он даже не удивился, поняв, что держится за здоровый дрын, мало чем поменьше оглобли. И, осознав в этом помощь ангела своего хранителя, Устин более не задумывался.

Перехватив грязный дрын поудобнее, он побежал к господину, чьи очертания виден вполне ясно - фонарь горел за спиной у этого человека. Не задавая вопросов, не призывая к христианскому обхождению с телом и даже не задумавшись, что у господина такое в правой руке, Устин с разбега нанес своим грязным дрыном сокрушительный удар. И кабы этот удар достиг головы противника - тут же противник и испустил бы дух.

Но Устин опять поскользнулся, что его и спасло.

Противник, уже поднырнувший под страшное орудие с умением и легкостью хорошего фехтовальщика, не поразил Устина длинным ножом - он тоже промахнулся.

Результат был для него малоприятен - Устин, оказавшись не там, где желал бы его видеть этот враг, со всей дури треснул господина своим дрыном по спине. Удар пришелся по хребту и пояснице, был, надо полагать, весьма болезненным. Устин услышал крик, увидел, что темная фигура стала меньше ростом (господин упал на колени, но Устин не понял этого), а далее случилось вовсе неожиданное.

Двое носильщиков, поняв, что их сейчас искалечит разъяренное страшное чудовище, черное и безмолвное, разом положили носилки и кинулись наутек. Убежали, впрочем, недалеко - саженей на двадцать, не более.

Устин встал возле Харитонова тела, готовый защищать его, и смотрел - что еще будет…

Мужчина в черном кафтане встал. Ему было не до мертвых тел и бешеных монахов. Даже не умея выпрямиться толком, он сделал шаг - и окаменел.

- Верши… - тихо и грозно сказал Устин. - Не подхандыривай, ховряк охловатый… приткну…

Оба носильщика, видать, опомнились. Они осторожно подошли к господину, взяли его под руки, помогли сделать шаг и другой, он же со стоном на них повис.

- Упнайте, скудрошники… - напутствовал Устин. И смотрел им вслед, пока они не покинули пространство, освещенное фонарем.

Что делать дальше - он не знал. Он только надеялся, что сейчас за ним придет кто-нибудь из архаровцев и скажет, как быть, куда идти, чем заниматься.

Рукоятка ножа, приколовшего лямку сумы к Харитоновой груди, уже более ни о чем не говорила Устину. Душа его ощутила желанное облегчение, хотя сам он этого не понимал - он просто думал, что отдыхает после бега и короткой схватки.

И только одна мысль пришла в голову, оказавшись не такой горькой и безнадежной, как следовало бы. Устин понял, что в келью Сретенской обители ему, кажется, более нет возврата. Но не опечалился. У него было странное ощущение - словно бы долг, тяготевший над ним, как раз и можно оплатить отказом от любезной маленькой тихой келейки с душеполезными книгами, со старыми образами в уголке, и что святой его покровитель Иустин-философ против такого поворота дела не возражает…

Катиш была сильно недовольна тем, что хозяйка так надолго застряла в Москве, да к тому же стала необычайно тревожна и скрытна. Связать эту неприятность с беседой, в которую ее недавно втянула в торговых рядах какая-то незнакомая баба, она не догадалась - да и кто бы догадался? На то они и ряды, чтобы было где посудачить о хозяевах.

Явление хозяйкина любовника тоже ее не обрадовало. Катиш довольно разбиралась в людях, чтобы понять: таких любовников надобно спускать с лестницы, в каком бы состоянии они ни пребывали, хоть в лихорадке, хоть в предсмертных судорогах. Ей показалась странной такая длительная хворь. Все это сильно смахивало на попытку спрятаться в безопасном месте. Но лакей Савелий, служивший у богатого доктора, ей растолковал: иной детина на Крещенье в иордань нырнет, и ничего ему не сделается, только крепче станет, а иной барчонок, промочив ноги, по два месяца лежит, а все почему - потому, что детине, вытащив его из иордани, тут же добрые люди водки поднесли, а барчонку - не догадались. Пришлось поверить.

Утром она, принеся Терезе провиант (хлеб приходилось брать втридорога, и то у знакомого булочника спозаранку, молоко и сметану, к счастью, продолжала поставлять знакомая старуха из Подколокольного переулка, а ветчина и солонина покупались еще у одного знакомца) сидела в лавке, куда уже никто не заглядывал, и слушала, что делается наверху, во втором жилье. Более всего ее озадачивало, что там молчали. Коли бы хозяйка ругалась на сожителя, хоть по-русски, хоть по-французски, требовала денег на хозяйство или на иные надобности, Катиш бы вздохнула с облегчением: все как у людей. Но они молчали - и было невозможно понять, когда удастся наконец перевезти на новую квартиру подаренные мебели.

В ставень постучали. Катиш выглянула и увидела человека с неприятным лицом. Было ему под шестьдесят, коли не более. Впускать его сильно не хотелось, но он показал монету - и честно отдал ее, переступя порог лавки.

- Экая ты красотка, - сказал он Катиш. - Сумей-ка мне услужить, так и вдвое заплачу. Ты девушка, видать, ловкая, я тоже ловок, глядишь, и сговоримся. Э?

- Не о чем мне с тобой, со старым грибом, сговариваться, - вполне любезно отрезала Катиш.

- А старый гриб-то научит, как докуку избыть, вот и поладим. Будь умна - не пожалеешь.

- Что тебе до моей докуки? - спросила девушка.

- А вот послушай. Я пришел к твоей хозяйке, чтобы ее увезти на полдня, и с полюбовником вместе. Он, может статься, ехать не пожелает. Вот тут ты и подсоби - уговори их обоих. Скажи, что залежался-де кавалер в постели, прокатится, на солнышке погреется - ему легче станет. А коли удастся их из дому вытурить - так, Бог милостив, хозяйка твоя без него вернется. И завтра же в дорогу поднимется. Так что ступай, голубушка, наверх и доложи - Иван Иваныч-де пожаловал, и с известиями.

Катиш посмотрела на него испытующе. Она знала жизнь не с самой праздничной стороны; трудясь в чумном госпитале ради вольности, на многое нагляделась и многого наслушалась; видывала мортусов без их черных балахонов и колпаков; В том, что Иван Иванович не относится к сословию законопослушных московских жителей, она могла бы побожиться…

- Пойдут доложу, - сказала Катиш и поднялась наверх.

Имя Ивана Ивановича вызвало у хозяйки с сожителем сильное беспокойство.

- Нет, откажи, мы не можем, - начала хозяйка. Она была в дезабилье - домашняя одежда такого рода пригодна для приема гостей, но может служить и поводом для отказа.

- Проси, проси! - закричал кавалер и сел на постели.

- Но, Мишель, векселя!…

- Проси, я сказал! Он принес важные известия!

Катиш решила послушать на сей раз кавалера - это более соответствовало просьбе Ивана Ивановича.

Тот, будучи впущен, поклонился Терезе с достоинством и даже определенной грацией. Катиш, видя, что на нее не обращают внимания, бесшумно отошла в сторонку - авось не выгонят, а знать, что тут затевается, ей очень хотелось.

- Про здоровье, Михайла Иванович, не спрашиваю, - начал гость, - поскольку ты сейчас поедешь со мной живой или мертвый. Я и по глазам уж вижу, что от князюшки вестей не было. Ну так вот - вели, чтобы тебя одели, причесали, надушили. Я коли сказал, что помогу - так буду за тебя горой стоять, Михайла Иваныч… За углом ждет экипаж. Собирайся - в Лефортово поедем!

- Сегодня? - спросил взволнованный Мишель.

- Сегодня, известно. А кабы не я - так бы ты и прохлаждался в постели. Поедем, тебе еще придется с вашим немецкие генералом встретиться.

- Генерал наш во всем с князем согласен.

- А ты потолкуй с ним, потолкуй… Он как раз из каких-то своих странствий вернуться должен. Ездил по вашим с князюшкой делам, привел двух молодцов - таким детинам бы землю пахать или плоты гонять, а барин их из крестьян в лицедеи произвел. Уж не знаю, выкупил он их, или так с барином сговорился. Оба уж в Лефортове, с товарищами пиесу разучивают, мне доложили. Там уж и холстину повесили, которая на сцене место обозначает - сыскали на чердаке отменный вид с каменной крепостью под флагами, и намалевано, как пушечные ядра летят. Пыль и паутина всюду убраны, в партере кресла стоят, я сам видал. Сегодня к вечеру все и поспеет.

- А как… - начал было Мишель, да осекся.

- Все как задумано, - сказал Иван Иванович. - Ни в чем промашки не вышло.

- И в обители?

- И в обители. Славно князюшка потрудился, лошадок запряг, а теперь пора тебе, Михайла Иваныч, вожжи в ручки брать.

- А его?…

- Найдется где запереть. Мои люди за ним присматривают. Так что, когда комедии этой конец настанет, на подмостки выйдешь ты, Михайла Иваныч, и растолкуешь почтенной публике про государя Петра Федоровича и про государыню-самозванку, что престол захватила. И тут же… ну да ты меня понял, - Иван Иванович стрельнул глазами в Терезу.

- А ты-то чего хочешь? - спросил Мишель.

- Я многого хочу. Как этот Петр Федорович в Москву въедет да как ваш генерал, с ним облобызавшись, ему подсказывать, кого казнить, кого миловать, тут ты, Михайла Иваныч, и обо мне доложишь. Главное же ты запомни теперь - пусть мне обер-полицмейстера выдадут. Я его знаю, он да князь Волконский до последнего Кремль удерживать будут, тут-то они и попадутся… Э?…

- А с генералом ты сговоришься, Иван Иванович? - ядовито спросил Мишель. - Они-то с князем все ловко придумали, князь женится на девице Пуховой, генерал наш у государя будет в фаворе, свой человек, а я…