Далияч Трускиновская – Кот и крысы (страница 63)
– С зубами?!
– Николашка, ты вот никак не смиришься, что я человек пьющий. Но мине без этого нельзя по многим причинам, - издалека завел речь Матвей. - И тебе через мою душевную склонность сейчас выйдет большая польза. Вообрази, я с этими зубами вознамерился обойти всех цирюльников…
– Так тебя теперь лишь к Рождеству ждать? - сварливо осведомился Архаров. Цирюльников, ставящих банки и дергающих зубы, на Москве было великое множество.
– Да нет же! Все оказалось куда как проще! Я как рассудил? Я рассудил, что доктора, изготовившего эти зубы, я в Москве все равно не сыщу - таких докторов, может, и в Санкт-Петербурге всего… ну, скажем, один. Но тот покойник, из которого я их выковырял, уж точно зубами маялся. Может, кто из наших зубодеров ему в пасть лазил и это диво видал? Вот я и пошел обходить цирюльников, а они, было бы тебе ведомо, Николаша, в большинстве своем люди уважаемые, пьющие…
Архаров встал, имея прекрасное намерение взять Матвея за шиворот и собственноручно доставить к Шварцу. А там уж немец пусть сам решает - или в холодном чулане запирает пьяницу, или кормит своими знаменитыми селедками!
– Пьющие в меру! - закричал, пятясь, Матвей. - В меру, Николаша! И я с одним выпивал за душевным разговором в меру, с другим, задавая вопросы о зубах, выпивал в меру, с третьим выпивал в меру, с четвертым…
Архаров сел.
– Коли ты их полторы сотни насчитаешь, то я пойду свечку ставить за упокой твоей души. Нельзя столько выпить и не помереть, - сказал он. - Будет, стало, на Рязанском подворье свое привидение. Давно пора.
– Николаша, столько не было! А набрел я на одного человечка, который доподлинно однажды кому-то смастерил костяные зубы. Мне его показали. А я ему эти вот, слоновые, показал. И знаешь ли - он их помнит!
– Как помнит?! - забыв про скорбь и хандру, воскликнул Архаров. - Он их делал? Кому?
– Да нет же, что ты галдишь? Он их видел.
– Где, на ком? То есть, в ком?
– А вот послушай. И, надобно тебе сказать, к пьющим людям следует проявлять уважение. Пьющий человек долго стоять не может, у него ноги от питья делаются неуверенные, и следует ему предложить либо прислониться к стенке, либо…
Архаров, как всегда, неожиданно расхохотался.
– Дай тебе Боже здоровья, Воробьев, вовремя ты приплелся! Садись и дальше сказывай!
Матвей подсел к столу.
– Это, Николаша, мастер на все руки, а зубы рвет - больной и не поморщится. И есть у него некий господин из знатных, которого он часто пользует - и мозоли ему срезал, и кровь пускал, и даже чем-то по мужской части содействовал. А господин в годах, то есть, зубов недохватка. И как-то вызывает он моего новоявленного приятеля к себе, тот - бегом. Примчался, а их в кабинете двое, тот господин да аббат. Аббат почтенный, в шелковой сутане, сразу видать - высокого полета птица. И знатный господин говорит цирюльнику: сейчас мы тебе, братец, диковину покажем, а ты подумай, как бы и мне такую сотворить. Аббат, слова не говоря, отворяет рот и вытягивает слоновые зубы. Гляди, говорит знатный господин, изучи, как они вставляются и на чем держатся. Цирюльник мой и к аббату в рот заглядывал, и зубы ощупал, все понял. Попробую, говорит, и тогда его отпустили.
– И что? Кто они - аббат и господин?
Матвей задумался.
– Я потом уж и сам голову ломал - про господина сказано было внятно, а про аббата он и сам не знал. Как я от него шел - помнил, чем хочешь клянусь! А сейчас - словно корова этого старца из головы слизнула…
– Хорошо, - смирился Архаров. - Фамилии бывают всякие, иную и с десяти раз не запомнишь. А где ты цирюльника сыскал?
– Будучи человеком пьющим, я не всегда помню, какими улицами хожу, - со скромной гордостью поведал Матвей. - Меня к нему свел знакомец, который знал, что он костяные зубы как-то видал и многим рассказывал…
– Прелестно, - перебил его Архаров. - Макарка! Устин! Тимофей! Демка!
Он перечислил поименно чуть ли не всех архаровцев - вставать ему было лень, а его голос при небольшом напряжении пробивался в верхний подвал, коли же нарочно кричать что есть сил, - то и к Шварцу в нижний.
Никто не отозвался.
Тогда Архаров встал-таки и вышел из кабинета.
В палатах Рязанского подворья была потрясающая тишина.
Он прошел по коридору и заглянул в канцелярию. Там сидел печальный Устин и читал толстую душеспасительную книгу. Увидев Архарова, он испуганно вскочил.
– Куда все подевались?
– Поблизости, - прошептал Устин. И выставил перед собой книгу, как если бы ожидал удара знаменитым кулаком.
Архарову, начавшему осознавать положение, оставалось только выйти на улицу. Что он и сделал. На углу Мясницкой он обнаружил с полдюжины подчиненных. Они совещались, и тут же, встав на одно колено, старый канцелярист Дементьев, записывал чьи-то слова. Прохожие, узнавая синие мундиры, обходили это сборище за полверсты.
– Возвращайтесь живо, - велел Архаров. - Сегодня я добрый.
Архаровцы сразу не решились подойти. Тогда он медленно пошел обратно.
С ним редко случалось такое диво, как ощущение своей неправоты. Он еще мог, сгоряча или от удивления, назвать себя вслух дураком, но это относилось к чему-то сиюминутному и легко исправимому. То, что ввергло Архарова в хандру, не было сиюминутным, а если вдуматься - то и исправимым. Когда бы причина лежала вовне - он бы, пожалуй, схватился с ней, с этой причиной, в поединке. Драки он не боялся никогда. Но как же драться с самим собой?
Что причина в нем самом - он знал доподлинно.
Сейчас он осознавал, что был несправедлив к архаровцам - им не обязательно было сразу понимать, почему командир озверел, и даже скверно было бы, кабы они это поняли. Архаровцы, выходит, не виноваты. Эта французская Жанетка-Лизетка (Архаров прекрасно помнил ее имя) тем более не виновата. У нее появились деньги, она вернула долг - что тут такого? Значит - сам себя вверг в это мрачное состояние.
И хорошо, что Бог послал Матвея. Во взыгравшей злости на пьяного доктора и в хохоте Архаров как-то разрядил свою закаменевшую, темную и тяжелую, как весь гранит петербургских набережных, хандру.
Подробнее разбираться он не стал, а вернулся в кабинет к Матвею.
– Сейчас посадим тебя в карету и будем возить, пока не найдешь дом того цирюльника, - пообещал он.
– Помилуй, Николашка! Москва-то велика, а я за эти дни ее вдоль, поперек и наизнанку обшарил! Это что же, мне…
– Вот именно. Жить будешь в карете, есть, пить, спать и гадить, пока не добудешь цирюльника.
– И это за все мое добро к тебе?! А архаровцы? Они тоже?…
– Они сменяться при тебе будут. Эй, орлы!
В дверях явился подбитый глаз Тимофея.
– Тимофей, вели Ушакову взять извозчика и подогнать сюда. Потом сядет с господином Воробьевым и будет ездить, пока не найдут нужного дома. Понял, Матвей? И не вздумай только поить Ушакова! Он за это в нижнем подвале спиной заплатит, а ты… с тобой я такое придумаю, что ты ему позавидуешь.
Архаров сказал это как можно более мрачно.
– А Сергейко не пьет более, - сообщил Тимофей.
– Это как?
– Ему видение было.
Архаров хмыкнул.
– Что за видение? - спросил строго.
– Сатана к нему в окно лез, к пьяному.
– Ну вот, глядишь, и от сатаны польза… - буркнул Архаров. - Давай, забирай доктора, и чтоб без добычи не возвращался!
Матвей, стеная и требуя, чтобы перед путешествием хоть покормили и малой стопочкой утешили, пошел прочь, но, когда он уже перешагнул порог, Архаров окликнул его:
– Матвей! А в Тверь зачем ездил?
– В Тверь? - переспросил Матвей. - А убей - не скажу. Когда ехал - помнил, кого мне в Твери было надобно. И я его там встретил. Но о чем мы говорили, что он мне поведал? Может, коли опять столько выпью, то вспомню. А?
И посмотрел на Архарова с надеждой.
– А вот велю Ушакову тебя с моста в реку вывалить - глядишь, и поможет, - отрубил Архаров. - Тимофей, скажи, чтобы мне этого голубчика с ветерком прокатили, чтобы весь хмель из него выдуло. А мне - мою карету подавать. Домой поеду.
Архаровцы молча смотрели, как он забирается в карету, как кучер Сенька щелкает кнутом.
– Слава те Господи, - сказал Тимофей. - Завтра тоже день. Авось за ночь отойдет…
– Так как разделяемся? - спросил Федька. - Кто-то должен на Ильинку пойти. Марфа-то не зря просила и днем, и ночью караулить.
– Я не пойду, - наотрез отказался Захар Иванов. - Я и так там который день живмя живу, а вся награда - изругал да чуть не прибил.
– Пойдешь! - повысил голос Тимофей. - Ты-то видел того крымского татарина, не то черкеса, а более никто не видел. Коли Марфа полагает, будто он на рулетку покушался и калмыка убил - то, поди, неспроста. Клашка, пойдешь с ним на пару. Ты чем займешься, Федя?
– Я в Замоскворечье бы подался, дельце у меня там недоделанное, - отвечал Федька. - Тогда-то не удалось выследить, кто землю на берег привозит, а надобно.
– Дались тебе эти землекопы! - скривил рожу Демка. - Мало ли, что у покойника ногти были грязные? Упал где-то, руками за землю ухватился. А ты уже и пошел комедии сочинять, как господин Сумароков.