Далияч Трускиновская – Кот и крысы (страница 55)

– А ты? - спросил Саша, понимая, что азиат в дырку не пролезет.

Азиат поковырял ножом стенку вокруг окна.

– Деревянная, да возни с ней… и к утру не управлюсь… Полезай! Хоть ты отсюда выберешься.

– А коли там тупик?

– Нет там тупика. Разве что… Ну, коли тупик - обратно возвернешься. Лезь, дурочка.

Худенький Саша, путаясь в юбках, забрался к нему на плечи и без особого труда протиснулся в окошко, которое и окном-то не было, а скорее щелью.

Приземлившись, он ощупью отыскал кадушку, перевернул, установил у стены и встал на нее так, чтобы видеть хоть часть покинутой им темницы.

– Держи-ка, - азиат передал горящую длинную щепку. - Разберись-ка, что к чему.

Саша пошел по погребу, принюхался - от бочки прямо-таки разило гнилью. Тут он сообразил, что бы это могло быть такое. После пожаров на Москве оставалось немало таких брошенных погребов, разрушенные дома над которыми уже на второе лето немедленно зарастали и крапивой, и бурьяном, и кипреем. Потом на этой же земле ставили другой дом, не на самом пожарище, а рядом, и рыли другой погреб, не озаботившись потыкать лопатой в землю справа и слева. Видимо, на месте, где сравнительно недавно возвели розовый домище, стояли простые избы, да сгорели, или же их выкупили у хозяев да снесли, не позаботившись засыпать погреба.

Возле бочки было что-то черное. Саша подошел поближе и понял - лаз! Такой, что впору пройти собаке, и все же - лаз, явно вырытый недавно - вон и куча земли рядом.

Он рассказал о находке азиату.

– Слушай, девка, я тебя выручил - теперь ты меня выручай, - потребовал азиат. - Мне отсюда так просто не выбраться, а ты выскользнешь. Не бойся, этот лаз - точно на волю! Побожись, что доставишь, куда велено…

– Что доставлю?

– Письмо. Крестись и землю ешь!

– Чтоб мне помереть без покаяния, - сказал Саша.

– Землю!

Саша взял горсточку и сделал вид, что кладет в рот, жует и глотает.

– Держи…

В окне появилось, было выпущено азиатом из пальцев и упало на пол письмо в плотном конверте.

– Что это? - спросил Саша.

– Письмо. Отнесешь на Лубянку, в Рязанское подворье, и отдашь в собственные руки господину Архарову.

Вот тут Саша чуть не сел наземь.

– Кому?… - переспроси лн.

– Обер-полицмейстеру. Как выберешься - живым духом на Лубянку! Станут тебя расспрашивать - не бойся, отвечай, как есть, и приведи полицию сюда… дорогу-то запоминай, дурочка… Письмо важное - от него жизнь и смерть зависят. Ну, ступай с Богом!

– Господь с тобой… - прошептал Саша и, с трудом засунув письмо за пазуху, под дурацкое шнурование, полез в лаз, светя себе горящей щепкой.

Лаз оказался короток и вывел в другой подвал. Там Саша изготовил себе новый факел, благо отыскал немного полусгнившей пакли, и попытался пробиться вверх. Не вышло - люк он нашел, но сверху было навалено земли, возможно, даже разбит огород. Однако обнаружился следующий лаз, более широкий и удобный.

Саша продвигался под землей, кое-где - сильно нагнувшись, кое-где чуть ли не ползком, не замечая сырости и стараясь не придавать значения ознобу, в иных обстоятельствах - важной причине, чтобы бросить все дела и. забравшись под одеяло, отпиваться травами. Третий подвал лаз, можно сказать, миновал - Саша видел разлом в стене, но не более того. По двум ступенькам Саша вступил в четвертый подвал, где отыскал продолжение хода. После четвертого ход стал круто подниматься вверх и в конце концов Саша ощутил затылком твердое.

Это были положенные встык доски.

Саша кое-как втиснул пальцы в щель между ними и стал пихать доску, одновременно сдвигая ее. Наконец образовалась приличная щель. Тогда он смог действовать уже обеими руками и с грехом пополам выбрался наружу.

Угодил он в какой-то сарай, а уж из сарая - на волю.

Летняя ночь чем ближе к восходу - тем делается прохладнее, и прохлада весьма ощутима, а Саша имел на себе легкомысленный наряд - открытый жакетик-карако и юбки. Надобно было согреться. Он попрыгал на месте, а потом, благо после темноты подземелья ночная темнота казалась ему светлой, побежал все быстрее и быстрее.

Выбежал он к реке. Очевидно, это была Москва-река, какая ж еще, но понять, которая из ее крутых излучин, Саша не мог. И куда идти, чтобы оказаться поближе к Пречистенке или Лубянке, он тоже не понимал.

– Господи, вразуми! - задыхаясь, сказал Саша и вдруг понял, что молитва может быть не услышана. Он же, если поглядеть на него с небес, имел совершенно непотребный вид - в испачканных юбках, с нелепыми бантиками.

Хорошо хоть, чепчик в подземельях потерял.

Саша веровал - но веровал умеренно. Он видел перст Божий в том, что Архаров забрал его из чумных бараков и держал при себе, потом поселил на Пречистенке и избавил от многих забот. Более или менее спокойное бытие обер-полицмейстерского личного секретаря вселило в душу некую расслабленность - в последнее время Саша не имел большой нужды в беседах с Богом, и без того все в жизни шло ладно.

И вот в полном одиночестве, на берегу реки, где если позовешь - неизвестно, какая пьяная образина отзовешься, он, умница и книжник, встал перед вопросом: направо или налево? И стоял в растерянности, а речной ветер становился все порывистее и острее.

Направо, решил Саша, лучше направо. И пошел.

Голова немного кружилась, он подумал - не может быть, чтобы от бега. Ночь, проведенная непонятно где, скорее всего - под землей, в сырости и трепете, как-то забылась в тот миг, оставалось одно - движение. Он весь сосредоточился на том, чтобы продвигаться скоро, и даже додумался читать сам себе вирши Ломоносова - они должны были отвлечь его от времени.

– Спаси меня от грешных власти и преступивших твой закон, - совсем беззвучно выговаривал он, стараясь при этом подладить шаг под стихотворный размер. - Не дай мне в челюсти их впасти, зияющи со всех сторон…

И невольно вспоминал Устина, с которым раза два круто поспорил о псалмах. Устин, человек истинно православный, считал всякое вторжение изящных искусств в веру подозрительным. Саша же полагал, что читать псалмы такими, каковы они в Псалтыри, конечно, душеспасительно, однако хорошее стихотворное переложение скорее пробудит в человеке высокое и сильное чувство, на то ведь они и стихи, чтобы чувство будить. Доспорились они до того, что перемахнули на церковную музыку. Устин твердил, что украшательства ей ни к чему, деды и помыслить не могли о концертных обеднях, жили же праведнее нас. Саша возражал - да если у сочинителя возникает музыка божественного содержания, почему же не исполнить ее в Божьем храме?

– Враги мои, чудясь, смеются, что я кругом объят бедой, однако мысли не мятутся, когда Господь защитник мой, - шептал Саша и одновременно каким-то иным голосом возражал Устину: - Вот видишь, как складные вирши легко запомнились и легко возникают на устах? Ты и сам, поди, не знаешь этого псалма наизусть, а я выучил ломоносовское переложение словно бы играючи, и вот в миг, когда нужна длительная, чтобы надолго хватило, молитва, псалом сей - к моим услугам!…

– Молитва должна быть трудной, ибо в ней Господь должен видеть, как ты себя понуждаешь к молитве, - отвечал Устин.

– Да зачем же? - спросил Саша и вдруг испугался. Голос в ушах, несомненно, Устинов, прозвучать никак не мог - так кто же вступил в беседу?

– Затем, что иначе не будет царствия небесного, - сказал Устин, явно предлагая продолжить ученый спор со множеством аргументов.

– Но даже если переложение нельзя считать подлинной молитвой, Господь сверху его слышит и понимает… - возразил Саша.

– Это неправильно, - строго сказал Устин. - Вот сейчас я тебе все заново растолкую…

И принялся толковать, увязывая почему-то между собой странные вещи - камертон в руке Архарова и тележное колесо, принадлежащее Никодимке, письмо от Невтона к Меркурию Ивановичу и тайную комнату, которая обнаружилась, когда Саша отодвинул лежащие у стены кучей старые книги…

Саша же отвечал, что готов читать молитвы, вот только приведет себя в праведный вид, ибо нехорошо, когда человек стыдится перед Всевышним своего непотребного вида, а вид мужчины в женском платье истинно непотребен, и в письме Невтона тоже ведь пишется о недопустимости красного карако.

Странная жизнь, которой живет в бреду подхвативший горячку человек, длилась, а что в это время происходило за ее пределами - Саша, понятное дело, не знал. И не понял, когда ноги перестали нести его, когда подогнулись колени…

* * *

Устину даже не пришло в голову пересчитать деньги в мешке.

Это были огромные деньги - и довольно.

Самое же дивное - что он как раз с утра молил Господа послать их. От души молил, бил поклоны, даже прослезился. Они потребовались для важного и святого дела.

И вот они оказались в руках!

Теперь главное было - донести их до места.

Устин, как и большинство архаровцев, носил синий мундир, по летнему времени - расстегнутый. Он стал на ходу прилаживать мешок, чтобы кто попало его не видел. Служба на Лубянке научила его, что мазы и шуры попадаются на московских улицах чаще, чем хотелось бы. Устин взял мешок за пазуху, устроил его слева и, придерживая обеими руками, как если бы нес живого кота, быстрым шагом двинулся к намеченному месту.

Его душа ликовала. На ходу он радостно шептал молитвы.

Такое состояние уже посетило его однажды в чумную пору - когда он, познакомившись с Митенькой, затеявшим собирать деньги на всемирную свечу, тут же принял решение стать его другом и служить ему всем своим существом и всем имением. Великая цель обозначилась перед Устином - они вдвоем хотели придать образ и ощутимость всеобщей молитве за исцеление Москвы от чумы, воплотив ее в огромной горящей свече. И ведь придали бы, кабы не покойный митрополит…