Далияч Трускиновская – Кот и крысы (страница 41)
Он, собственно, особо туда и не рвался.
Тереза вошла, держа на лице любезную улыбку, заговорила по-французски, сама достала высоко подвешенную гирляндочку искусственных цветов, и вдруг поняла, что ей что-то мешает вести беседу и предлагать товар.
В голове звучала музыка, больше там ни для чего не оставалось места, полная голова музыки…
Та утренняя тема, которую взял для своей импровизации Мишель, под руками Терезы переплавилась в нечто иное, а сейчас, словно бы ведя по тропинке, привела к чему-то очень знакомому, однако - ночному…
Да, музыка была как-то увязана с беспросветной ночью. Хотя за окном ховринского особняка мелькали факелы.
В пронизанной музыкой темноте было видно лишь белое - и белые створки дверей, прямая линия косяка была искажена - это рисовался силуэт, который сливался с мраком, силуэт старого толстого офицера-преображенца, чью фамилию определенно называл Клаварош!
Но вспоминать ее уже не было сил, да и музыка мешала, да и покупательницы едва не перессорились за стальные пряжечки для туфель.
Нужно было как-то жить дальше в мире, где опять появилась музыка и потащила за собой все, что, казалось бы, улеглось и угомонилось навеки в темных и смутных глубинах души.
* * *
Как и следовало ожидать, в первый вечер рулетка была для всех диковинкой, игра шла не на деньги, а ради ознакомления, новинка понравилась и все прошло весьма мирно - Левушка даже обиделся на Фортуну. Вельможные старцы, над коими он посмеивался, все казались совершенно вне подозрений - ни один из них не мог быть сообщником шулеров. Вот только не в меру элегантный и галантный Клаварош, бывши принят за доподлинного маркиза, несколько смутил гостей - мартоны только на него и глядели.
К счастью, Клаварош сам осознал опасность и всячески показал - не являюсь-де петиметром и вертопрахом, щеголем и любовником, одной рулетке отдан всецело, и произнесенное почти сквозь зубы приглашение остаться на ужин отклонил - какой ужин, коли полон рот пламперов? Проглотишь еще невзначай!
Князь Волконский исправно предоставил список почтенных гостей. Архаров сидел над ним, чеша в затылке - никто не был ему знаком достаточно, чтобы сказать: нет, сей - вне подозрений. Марфа, проведя весь вечер в людской, донесла: слуги, понятное дело, судачили про рулетку, но никто ничего сомнительного не сболтнул.
– Твоя ловушка в первый раз и не могла сработать, - сказал в утешение Волконский. - Не жди в сей жизни невозможного! Ставь ее несколько дней подряд, хоть месяц…
– Пока Захарову не надоест, - буркнул Архаров.
Он не рассказывал Волконскому и половины того, что было в его понимании увязано с шулерской шайкой.
Заточение недоросля Вельяминова (которое, кстати, не могло длиться вечно!), исчезновение Саши Коробова, смерть Петра Фомина, смерть доктора Ремезова - все это пока оставалось известно только в полицейской конторе, а уж тайная связь между этими делами - и подавно. Что же касается Варвары Пуховой - Архаров все отговаривался тем, что старая княжна утаивает самые важные для следствия сведения. А после утреннего визита Марфы даже намекнул, что девицы, возможно, уже нет в живых, раз она по сей день никоим образом не объявилась. Про загадочную осведомленность противника о пропавших вместе с нею драгоценностях он тоже пока молчал.
А время меж тем шло и шло!
Федька, взяв себе в помощь еще двух человек, прочесывал те места, где был найден женский наряд Саши Коробова. Никто ничего не ведал, ни криков в ту ночь не слыхал, ни сомнительные вещи находил. Матвей Воробьев, которого, как человека, просили выяснить хоть что-то о накладных зубах из слоновой кости, ушел в запой. В номерах, где жил Фомин, более никто подозрительный с расспросами не появлялся. И Архаров все больше уверялся в том, что следы потеряны, французские мазурики затаились.
Вторично ловушка была налажена через день - престарелый проказник сочувствовал Архарову, но, имея не такую уж старую и в меру бдительную супругу. не мог ежевечерне ездить к своей мартоне.
Отправились высматривать подозрительные лица Марфа, Левушка и Клаварош с пламперами во рту.
Левушка прекрасно знал отношение господина Захарова к молодежи, и потому держался вельможных старцев, в сторону мартон и не глядя. Разве что на Дуньку-Фаншету, да и то - исподтишка. Очень ему было любопытно, во что превратилась девка из Зарядья, нацепив на себя фижмы с жемчугами.
А Дунька вела себя так, как и полагается хозяйке дома. Она, гордясь новым платьем, модного зеленого цвета, и безупречно белоснежным плиссированным газом, бойко торчащим из рукавов и вокруг декольте, и розовыми бутонами в высоко взбитых волосах, обходила гостей, каждому говорила нечто забавное, со всеми смеялась, и должное время провела возле рулетки. При этом Дунька тоже поглядывала на Левушку, как бы подсказывая: не будь фалей, гляди, как я хороша да прельстительна, а затем передай сие своему несуразному другу.
От Архарова, от Марфы и от своего сожителя она знала, зачем в гостиной стоит рулетка. И тоже невольно приглядывалась к тем, кто крутился вокруг диковинки, расспрашивал, учился делать ставки. Гости были все свои, испытанные, привычные, и их юные подруги тоже были Дуньке знакомы. По некому негласному договору мужчины не пытались тут друг у друга перебить молодую любовницу, однако Марфа присоветовала все же держать ушки на макушке: такой щедрый сожитель, каков господин Захаров, всякой пришелся бы по вкусу, а что ревнив - так это не беда! Коли Дунька от него бегать навострилась, то и любая другая эту науку живо осилит.
Потому обычно Дунька, всех обходя, изучала наряды возможных соперниц и их ужимки, ко всем проявляя любезность, улыбаясь сладенько и щебеча, как обезумевшая канарейка. На сей же раз она, подученная Марфой, еще и хотела понять - нет ли у кого из этих девок тайного галантонщика, которому завтра же будет рассказано про новую светскую игрушку?
Дуньке страшно хотелось сделать для Архарова нечто такое, чтобы он увидел в ней не только молодое и шустрое тело, способное оказывать определенные платные услуги. И потому она, обнаружив на четвертый вечер в гостиной пару незнакомых лиц, тут же насторожилась. Гости пришли, пока она, сидя у цифирной карты, учила товарку делать ставки посредством цветных костяных кругляшков.
Это была именно пара, причем мужчина вроде бы еще когда-то попадался на Дунькином пути, женщину же она точно видела впервые в жизни.
Мужчина был немолод, дороден и с господином Захаровым знаком. Хотя знакомство было не сказать, чтоб очень близким - Дунька, видя, как эти двое приветствовали друг друга, ощутила некоторую неискренность своего сожителя. Дама же была совсем незнакома. И, на Дунькин взгляд, старовата для того, чтобы сопровождать в такое общество богатого и знатного человека. Лет ей было не менее тридцати. И одета она была как-то уж больно ярко. Дунька нарядилась бы так разве что в первые дни своего житья у госпожи Тарантеевой - ошалев от количества платьев, кружев и лент. Та, будучи, как положено, щеголихой, невольно привила горничной не то чтобы любовь к тонким оттенкам, а понимание их значения в модном туалете. И если днем Дунька еще норовила вырядиться попестрее, чтобы ее за версту видно было, то вечером старалась угодить сожителю, обладавшему хорошим вкусом, именно оттенками и полутонами.
Кроме того, Дунька знала повадки своих бесшабашных товарок-мартонок. Эта особа была неуловимо иной - и несла в себе загадку, которая показалась весьма притягательна для престарелого проказника. Господин Захаров, пристроив гостя к рулетке, где составилась игра и Клаварош, наловчившись, бойко запускал шарик, тут же принялся уделять ей внимание, а она тут же изобразила этакую тонную красавицу, воплощение добродетели и прелестного высокомерия.
Такая игра Дуньке сильно не понравилась. Глядя издали на проказы веера в руках незнакомки, она забеспокоилась - прямо на ее глазах совершалась попытка увода ее почти законного сожителя! Или же, что еще забавнее, попытка его увлечь и разговорить.
Сперва дама приоткрыла одну пластинку веера, что означало: «будьте довольны моей дружбой». Затем отмахнулась развернутым веером, сказав тем самым: «я занята». Потом приоткрыла два листка, которые составляли целое обращение: «вы страдаете? Я вам сочувствую». То есть, кокетство велось по всем правилам. И господин Захаров, прекрасно зная сие веерное наречие, вел себя соответственно.
Дунька стрельнула глазами в Левушку. Убедившись, что он поймал взгляд и насторожился, резким движением раскрыла веер. Обычно это означало вызов на словесный поединок, приглашение к перепалке, смысл которой сводится к одному: «Хочешь? - Да!» или «Хочешь? - Нет.»
Увы - не было в веерном лексиконе знака: «У меня для тебя, сударь, наиважнейшее сообщение! Исхитрись, подойди!»
Левушка сидел возле одного из вельможных старцев, следя за игрой. В Петербурге ему уже доводилось играть в рулетку, так что большого любопытства он не испытывал. Даже естественный интерес, существует ли некая система, позволяющая рассчитать порядок выпадающих чисел, его мало беспокоил. Левушка был азартен, но этот азарт направлялся в иное русло - то в музыку, то в фехтование.
Поймав Дунькин сигнал, он чуть заметно кивнул. Встав, он пошел вдоль стены, словно бы любуясь картинами, которых господин Захаров понавез сюда немало, и, внимательно следя, не обернется ли занятый волокитством хозяин дома, приблизился к Дуньке.