Далияч Трускиновская – Блудное художество (страница 96)
– Будь он проклят! Это он погубил нас! Он выслеживает меня, как будто я зверь! Тереза, он где-то рядом, я чувствую! Он велел окружить дом, мы обречены!
Она молчала. Тогда Мишель бросился перед ней на колени - чтобы обняла, чтобы позволила ткнуться лицом в свою грудь, прикрытую черной накидкой.
– Во всем мире у меня есть только ты… - прошептал он. - Какой же я был дурак! Мне нужно было увезти тебя и жить с тобой, а не слушать этих мерзавцев… Любовь моя, как это вышло? Я не хотел, право, не хотел… И вот теперь я умираю… Любовь моя, смерть - это миг! Я не боюсь смерти, клянусь тебе! Но он перед тем, как позволить мне умереть, наиздевается надо мной вволю! Я знаю, он ходит в подвалы смотреть, как избивают людей, как плетьми и кнутом выколачивают из них признания! Лучше я застрелюсь!
Но стреляться Мишель не спешил. Он тяжело, со свистом и хрипом, дышал, и эти короткие вдохи-всхлипы были для Терезы больнее, чем если бы сама она жила со смертельно сузившимся горлом.
– Но я бы договорился с французом… Он - убийца, да, но если он поймет, что я его не выдам… А этот палач… Любовь моя…
Мишель вскочил на ноги.
– Едем! - воскликнул он. - Скорее! Он погубил меня, я отомщу ему! Ты увидишь! Я убью Архарова - только это меня спасет! Он чудом остался жив, но чудо сие - ненадолго! Едем!
Тереза схватила его за руку.
– Ты сошел с ума!
– Да! Нет! Доверься мне, я все придумал! Ему не жить! Я с ним за все рассчитаюсь! В болезни моей лишь он повинен! Я все делал, чтобы погубить его - но сам дьявол помог ему вывернуться! А если я уничтожу эту злобную тварь, француз не станет меня преследовать… он даже возьмет меня с собой… возьмет нас с собой!… Едем же!
Мишель потащил Терезу прочь из комнаты, прочь из дома, на улицу, где стояла бричка, запряженная хорошей серой лошадью.
– Ты поможешь мне, - говорил он, - без тебя я не справлюсь!
– Но уже почти ночь!
– Тем лучше! Он наверняка дома! Любовь моя, не бойся, я все придумал…
Тереза позволила Мишелю усадить себя в бричку.
– На Пречистенку! - приказал он кучеру.
Но они не доехали до Пречистенки - Мишель вдруг забеспокоился о чем-то непонятном, опять стал вспоминать страшного француза и клясть московского обер-полицмейстера, приказал остановиться в каком-то темном переулке и еще раз поклялся, что до утра Архаров не доживет.
Очевидно, вся Москва провела предыдущую ночь на Ходынском лугу, лакомилась, пила и любовалась фейерверками. В эту ночь москвичи легли спать пораньше, и улицы были совершенно тихи и пустынны. Свежий и прохладный воздух стоял в них - и после дневной жары этот неподвижный воздух был - словно его в раю зачерпнули и переместили, стараясь не поколебать, на грешную землю.
Тереза дышала полной грудью - как будто больше ей не было отмерено в сей жизни такого дивного ночного воздуха. Замысел Мишеля был ей пока непонятен, но она не спорила, не задавала вопросов. В конце концов, дом Архарова хорошо охраняется, и вряд ли туда пустят обезумевшего от жажды мести графа Ховрина. А помечтать о гибели врага - пусть, пусть Мишель помечтает…
– Слышишь? - спросил вдруг Мишель.
Она слышала - со всех сторон доносился ровный скрип, словно вся трава и вся листва в садах были усажены крошечными серенькими кузнечиками, ночными скрипачами. Один делал паузу - а в хор уже вступал другой. Эта музыка без ритма, без мелодии, была какой-то первобытной, изначальной - той, из которой выросли созвучия и переливы. Или же - той последней, в которой однажды сольются созвучия с переливами, когда их станет в мире слишком много…
Хотелось стоять и ни о чем не думать - просто внимать, ибо скрип этот имел дивное свойство - изгонять из головы всякие мысли. Даже то, что Тереза привыкла считать покоем, показалось ей сейчас суетой в сравнении с бездумной деятельностью маленьких кузнечиков.
– Идем, любовь моя, - позвал нетерпеливый Мишель. И повел ее переулками, быстрым шагом, задыхаясь - но, кажется, сейчас болезнь горла доставляла ему некое странное удовольствие, удовольствие мужчины, показывающего своей женщине горячность и неукротимость души.
Странно, что в темноте, без единой свечки в окошке, пробираясь вдоль заборов, останавливаясь под кронами лип, они не споткнулись ни разу. Возможно, их со всех сторон держал, облачив в незримый кокон, этот скрип, и нес, и принес наконец, и опустил на землю.
– Вот тут, - сказал Мишель. - Это ворота заднего двора. Они сейчас открыты - должно быть, привели верховых лошадей. Там, за воротами, пройдя двор, непременно увидишь невысокое крыльцо. Надобно подняться во второе жилье… любовь моя, ты ведь не боишься?…
– Отчего я должна бояться? - в недоумении спросила Тереза.
– Любовь моя, душа моя, иного ответа я и не ждал! Этот человек должен быть убит. Он виновник всех наших бедствий. Ты слышишь мое дыхание? Я долго не проживу - и умру по его вине! Он, он - вот кто разлучит нас вскорости! Он не имеет права жить! Держи…
Мишель вложил в ладонь Терезы некий продолговатый предмет. Она не сразу поняла, что это рукоять ножа.
Надо было спросить, что затеял Мишель, и Тереза повернулась к нему, но любовник не дал ей сказать ни слова, а схватил, прижал к себе, заговорил страстно:
– Любовь моя, только ты можешь сделать это! Отомсти за меня, избавь меня от него! И тогда мы навеки будем вместе, любовь моя, счастье мое… Ты пройдешь беспрепятственно, даму никто не посмеет задержать… ступай, ступай… отомсти!…
– Но это невозможно!
– Возможно! Или ты не любишь меня более? Ничем иным мы не спасем любовь нашу! Если он останется жив - он выследит нас, поймает, нас будут пытать, чтобы мы выдали проклятого француза и его слуг! Он погубит нас окончательно! Иди, иди, любовь моя… и возвращайся!…
Тереза испугалась не на шутку.
У нее был нож, подаренный Клаварошем - на случай, если мародеры, что поселились в ховринском особняке, заберутся к ней в комнату. Клаварош обучил и подходящему удару - вроде бы исподтишка, но смертельному. Она не раз сама себе обещала, что пустит этот нож в ход. Но даже тогда в глубине души знала, что неспособна убить человека. И вот Мишель требовал, чтобы она во имя их прекрасной любви пошла и убила московского обер-полицмейстера. Сам не шел - а ее посылал.
Вдруг ей стало ясно - все его крики и стоны искусно продуманы. Он проделывает то, что проделывал уже не раз, и весьма успешно: называет ее своей любовью и получает в ответ верность, покорность, нежность.
– … И возвращайся! - сказал он, зная, что возвращение невозможно!
А тот, к кому ее посылал сейчас Мишель, не сказал ей ни слова - но пытался спасти в чумную осень от нищеты, и потом он же пытался спасти от Мишелевой лжи, прислав найденные в шулерском притоне векселя. Убить его было так же невозможно для Терезы, как обернуться птицей или перенестись в свое детство.
– Иди, иди, убей его, убей… - твердил Мишель, поворачивая свою подругу лицом к воротам, к себе - спиной, приникая губами к ее шее и страстно целуя. - Иди же, убей его… отомсти за все… иди!…
Если до сей поры Тереза ощущала свое существование как некий вид загробного бытия и не возражала, то сейчас спасительный страх перед настоящей и непоправимой смертью пробудил в ней отчаянную жажду жизни. Она не могла убить Архарова! Ведь это означало ее собственную смерть.
И тем не менее она взяла нож так, как учил ее Клаварош, и плоское лезвие прижало к предплечью кружева, свисавшие с рукавов ее дорожного платья.
Мишель бормотал, целовал, приказывал - он не только обер-полицмейстера, он и подругу свою обрек на гибель, по-младенчески веря, что ей, верной его возлюбленной, не придет в голову мысль о его предательстве.
До сих пор Тереза ни в чем не могла ему отказать - так откажет ли в такой малости?
Незримые кузнечики собрались все вместе вокруг Терезы, миллионы, мириады сереньких кузнечиков, знающих лишь одну нотку, и голова ее уже раскалывалась, заполненная до отказа их сереньким неутомимым скрипом.
Такова теперь была ее музыка - не чистые клавикордные созвучия гениального ребенка из Вены, и не причудливость итальянской оперной арии, и не предсказуемая торжественность всех в мире менуэтов, а эта одинокая нота - схожая с ля бемоль, но не насыщенного, а пустого звука…
Как и любовь Мишеля, заменившая все, что только было в мире звучного и истинного!…
Вдруг, опомнившись, она стремительно собрала вместе все его слова, которые оказались лживыми, все его загадочные поступки, все его связи с людьми, по которым виселица плачет, и как раньше искала для любимого оправдания, так теперь ей спешно потребовалось прозреть и обвинить его во всем, чтобы единым рывком от него навеки освободиться. Но не удержала вместе эту охапку справедливых обвинений - все, все рассыпалось…
Потому что он целовал и приказывал, он был убежден в своей власти над ней.
До сих пор Тереза вверяла ему себя, свою жизнь и судьбу, без принуждения. Она сама выбрала свою любовь - тонкого и стройного мальчика, темноволосого и светлоглазого, капризного и пылкого, сама отдавала ему себя, мало беспокоясь о всем, что за пределами любви. Его болезнь она приняла как свою обязанность принадлежать ему безраздельно. Однако все это был груз, который человек способен нести лишь добровольно.
И лишь во имя того чувства, что приходит на смену самой пылкой любви и в человеческом языке не имеет имени.