Далияч Трускиновская – Блудное художество (страница 68)
Тут Федька и догадался, чей труп вынули из колодца.
Теперь следовало бежать в контору, диктовать донесение и объявлять розыск семейства Кутеповых, сбежавшего в неведомом направлении.
По дороге Федька решил заглянуть к Феклушке - может статься, она что-то про тех Кутеповых могла рассказать.
Отворив дверь, он прирос к порогу, разинув рот и не находя в голове ни единого слова.
Скес, завернувшись в одеяло, сидел у печки, держа в охапке годовалого парнишечку. Дитя отчаянно ревело, Яшка же тряс его, находясь в крайней степени остервенелости. Девочка лет четырех выглядывала из-за пестрой занавески. Рядом со Скесом стояла на скамье квашня, накрытая не больно чистой тряпицей, и в дома пахло хлебной закваской. Одна эта квашня уже много могла рассказать о Феклушке - обычно бабы ставят тесто на ночь и пекут хлеб спозаранку.
– Яша! - сказал наконец Федька. - Ты, хрен те промеж глаз, тут что делаешь?!
– Не видишь, что ли? - отвечал Яшка. - Дитя баюкаю! Мамка, гадюка семибатюшная, умелась куда-то, детишек бросила!
И громко чихнул.
– А ты?
– А я ее дожидаюсь. Она мое лопотье куда-то укоробала.
– Твое лопотье у пертового маза в кабинете!
Яшка чуть не уронил младенца.
– Настя, прими братца! - крикнул он. - А то от его крика уже голова раскалывется. Тащи его на двор!
Девчушка осторожно вышла из-за занавески, взяла младенца в охапку, спиной к себе, брыкливыми ножками наружу, и потащила из дома.
Архаровцы вздохнули с облегчением.
– Какого беса ты за Марфой следил? - напрямик спросил Федька.
Скес уставился на него круглыми глазами. Он никак не мог соединить вместе появление своей одежды в полицейской конторе и чрезмерную осведомленность Федьки.
– Марфа ваша - стерва, каких мало, - сказал он наконец. - Марухой Каиновой была, марухой и осталась, масовка чертова.
– А с чего ты взял?
– А с того, что к ней Каин ходит!
– Кто?!
– Осипов Иван Иваныч, - издевательски выговорил Яшка. - Давно не встречались? Потолковать с ним не угодно ли?
– Каин вернулся?
– Ну, коли не Каин, так его братец родной. Уж больно похож. Да и кто бы другой стал тайно к Марфе спозаранку бегать?
– Вот оно что! - Федька и в восторг пришел, и не умел скрыть внезапной зависти. - Как же ты это додумался за Марфой следить?
Яшка опять чихнул.
– Думал - сдохну, - пожаловался он. - Хорошо, у них там старые мешки лежали, я в мешки завернулся. Сволочи… Нужна мне больно их Лушка!
– А Устина-то зачем ушатом треснул? - спросил Федька.
– А ты почем знаешь?
– Насквозь вижу, как пертовый маз.
– Устина?! - тут только до Яшки дошло, что он чуть не угробил товарища.
– Его, болезного. Лежит сейчас в верхнем подвале, ему Чкарь какой-то травки заварил. Ну так что ж Марфа?
Скес поплотнее закутался.
– С тобой, поди, тоже бывало - ищешь одно, находишь иное. Я хотел докопаться, что за драгунскую роту она кофеем поит, а Каина встретить не чаял.
– Так надобно пертовому мазу поскорее донести.
– Не пойду ж я в одеяле через всю Москву!
– Не так уж далеко идти-то. Пусть думают, будто пропился или в карты проигрался, - сказал безжалостный Федька.
– Сам этак пропивайся!
– Погоди, мне в чулане чего-то в мешок понапихали, может, хоть какие портки там лежат?
Федька быстро развязал свой «солдатский» мешок. Там лежали вещи, по отдельности представлявшие какую-то ценность, но совершенно несовместимые: старая мужская ночная рубаха, бабья нижняя юбка, полотенце, детский тулупчик.
– Вот ведь треклятая баба, - пожаловался Скес. Федька понял - это он про Феклушку. А как еще назвать женщину, которая, бросив двоих детишек, куда-то вдруг умчалась? Конечно, девочка может присмотреть за братцем, но ведь кашу варить она еще не обучена.
– Ну, Скес, либо тебе в бабье лопотье наряжаться, либо сиди тут, нянчись с детишками, а я в контору побегу, - сказал Федька. - И принесу тебе твое добро. Не тоскуй! Я единым духом!
Но Яшке пришлось ждать его часа этак полтора.
Феклушка за это время так и не появилась. И потому, когда Федька принес Скесу одежду, оба оказались в превеликом затруднении - как быть с детьми? Не тащить же их с собой в полицейскую контору!
Они уже поняли, что с Феклушкой стряслась какая-то беда.
– Ты Зарядье лучше моего, поди, знаешь, - сказал Федька. - У кого тут детишек с дюжину? Мы этих туда отнесем, дадим бабе пятак - она ж еще за нас Бога молить будет. А к вечеру, может, твоя кубасья сыщется.
– Да какая она моя? - разумно спросил Скес, натягивая чулки. - А детишки есть у Марьи Легобытовой. Дюжина не дюжина, а душ десять будет.
Легобытовы жили у Варварских ворот. Вроде и недалеко, однако тащить туда перепуганных ревущих детишек - удовольствие сомнительное. Да еще со всех сторон народ орет: «Ишь, архаровцы-то! Уж и младенцев к своему душегубу в подвал тащат!» Даже солнышко было Скесу не в радость - у него хватило дури после подвального сидения забраться в Феклушкин дом, а не пристроиться греться хоть б на завалинке, и он поминутно чихал.
Наконец дошли.
Марья Легобытова, как всякая баба, нарожавшая детей, счет деньгам знала и за пятак присмотреть не согласилась, хотя Федька клялся - это лишь до вечера!
– Да где ж ты цену-то такую взял - пятак?! - сердито спрашивала она. - Такой цены отродясь не бывало! Пятак - что? Калачей пару купить! Сам за пятак дитя пеленай!
Переговоры эти она вела, стоя в раскрытой калитке и загораживая вход во двор, где и точно с визгом носилась целая рота детишек. Двое парнишек сунулись было к ней, она повернулась к ним, внезапно разозлясь:
– Купаться? Какое еще купаться?! Утонуть захотели, как Фомка Шкуриных?! Вон, по сей день утопленничка-то ищут! Не пущу!
– До вечера-то за ними посмотреть! Ты их и не заметишь, они с твоими бегать будут! - спорил Федька. - Да коли не хочешь - я вон у паперти их посажу, у Всехсвятского храма, за ними старушки приглядят и пятак получат!
– За пятак-то? - баба призадумалась. Когда дома такая орда - всякая копейка в дело идет, а жилось семейству Легобытовых несладко - были они мастеровыми, и то не московскими, а пришлыми. Купец Пивоваров сперва в селе Кунееве Алатырского уезда завел фабрику по выделке лосиных и замшевых кож, дело пошло успешно, он и вздумал, что нет смысла те кожи продавать - а умнее на Москве завести перчаточную фабрику, благо рабочих рук много - после чумы немало мануфактур позакрывалось, обученные мастеровые, что выжили, без дела сидят. Но, рассудив здраво, он не стал брать балованых москвичей, а привез своих, кунеевских, которые против него и пикнуть не смели, сколь мало бы ни платил.
– Ну, еще копейку накину, - опрометчиво пообещал Федька и вовремя поймал за плечо Феклушкину девчонку, попытавшуюся сбежать. Яшка ткнул его в бок, но было поздно - баба учуяла слабинку.
– Копейку? Сдурели вы, молодцы! Знаете, сколько теперь платят, чтобы дитя нянчить? За одно в день - пятак!
– Это кто тебе наврал? - возмутился Скес и звонко чихнул. - Вот уж таких цен точно не слыхано.
– Ты той бабе скажи, что дурища она стоеросовая, - добавил Федька. - Сама не знает, какую околесицу несет.
Марья Легобытова сильно возмутилась.
– Околесицу? Да сама же я условилась по пятаку в день за дитя, и на моих хлебах, и мне же обстирывать! А вы мне за двоих пятак сулите!
– Так ведь не на весь день! - воскликнул Федька, и тут Скес перебил его:
– Каких это ты детей взялась на своих хлебах обихаживать? Покажи - тогда поверим!
Федька удивился - можно было подумать, что Скес знал в лицо всех парнишек и девочках в коротких рубашонках, что превесело галдели на дворе, играя с собачонкой, перекидываясь тряпичной куклой и гоняясь друг за дружкой. Но рыжий архаровец глядел на бабу с какой-то неожиданной тревогой.
– Детей как детей - парнишку и девочку…