Далия Трускиновская – Дополнительное расследование (т.2) (страница 54)

Нас сильно удивило, что буквально перед нами против течения шел казавшийся бесконечным косяк корюшки. От зеленоватых с коричневым отливом спинок отливали радуги. Воздух пропитался запахом свежих огурцов — жировала сельдь, возле нее кормились круглоголовые нерпы и огромные скопища горластых острокрылых чаек.

За Тилью пошли совсем необжитые, дикие места. Чуть заметная тропка виляла, то подбегая к подножию скал, то устремляясь к берегу, и исчезала на сырой полосе отлива. И тогда мы шли наугад, искали ее, находили и теряли снова. Несколько раз мы отдыхали у водопадов, низвергавшихся с крутых прибрежных обрывов. Струи пенились и ревели, буруны стояли перед валунами и плитами, преграждавшими бег прозрачной воде. Встречались и тихие водопады, которые низвергались прямо из скал, будто это были не скалы, а каменные прохудившиеся резервуары.

К вечеру стали попадаться «непропуски» — места, где море вплотную подходило к скалам.

Мы шли короткими перебежками: в те промежутки, когда одна волна откатывалась, а другая еще не успела нахлынуть. Промокшими до нитки добрались до узкого распадка, поросшего россыпями тигровых лилий и розоватых метелок щавеля.

— Точка! — сказал Тагир. — Музыкальный антракт. Если не отдохнем сегодня — завтра вообще не поднимемся...

По краю распадка текла игрушечная, в метр шириной, речушка. В чистой, светлой воде темными молниями сновала рыба. Лучшего места для ночлега искать не приходилось: вода, рыба для ухи и приправа к ней оказались рядом.

Волнение на море постепенно стихло. Стало тепло и тихо — и все это располагало к отдыху, беседе у костра, успокаивало и умиротворяло.

В мешке Тагира нашелся кусок частой сети. Не составило большого труда соорудить примитивный сачок, и через час у нашей палатки трепыхались пара гольцов и десятка полтора желтобоких тупоносых корюшек, какие встречаются лишь на Севере в мелких протоках.

С двух сторон к распадку подступали серые угрюмые скалы, и только в верховьях ручья просматривались заросли ольшаника. Побережье усыпало множество валунов. Большие и малые обломки скал намертво вросли в песчаное морское дно. Отшлифованные волнами до зеркального блеска, они скрываются под водой в часы прилива, а при отливе как бы медленно всплывают, обнажая пепельно-серые макушки, похожие на головы гигантских зверей.

— Смотри! — окликнул меня Тагир. — Эта громадина похожа на идола. Может быть, это и есть тот камень, который находится против согринского зимовья.

Очертания возвышавшегося над волнами кекура действительно напоминали каменного идола.

Даже беглый взгляд заметил бы сходство этой угрюмой глыбы с человеческой головой: гладкий, будто выбритый череп, соболиные хвосты наплывов-бровей, косые щели немигающих глаз. Плоский, расплющенный нос почти сливается с жесткой линией губ. Тяжелый подбородок прорезан складкой морщины.

Бесконечной древностью веет от сработанной природой каменной головы. Веками смотрят на холодное море мудрые и таинственные глаза. Веками видят они слоистые берега, остроугольные глыбы брекчий, косые изломы далеких хребтов.

Источенные солью и ветром плоские глыбы напоминают языческие жертвенники. Мне кажется, что предки людей, живших в здешних краях, поклонялись могучему творению природы. А теперь идол недобро и таинственно вглядывается в пустынный берег и словно чего-то ждет...

Палатку поставили поближе к морскому берегу. Здесь немного ветрено, и поэтому не так докучают комары. Кроме того, отсюда хорошо была видна зеленоватая морская гладь, над которой суетливо носились чайки, порой пролетали небольшие стайки уток, хрипло, словно простуженные кони, ржали гагары.

— Тут и пострелять можно, — сказал я.

— Конечно, — согласился Тагир. — Только сегодня не до охоты. Обсушиться надо.

Незаметно спустились сумерки, и на море появилась рябоватая, отливающая фосфором лунная дорожка. Мы устали за день и потому решили устроиться на ночлег пораньше, а завтра посвятить день обследованию долины, попытаться пройти дальше.

Беда пришла ночью. Налетела штормовой волной. Ничего не соображая, я кинулся к пологу палатки, откуда доносился тревожный голос Тагира. Едва я успел выскочить наружу, как меня сшибло с ног и больно ударило боком о скалу. Откуда-то сверху кричал Тагир:

— Сюда, Серега! Сюда!

Я ухватился за выступ скалы, пытаясь вскарабкаться выше, но камень был скользким, и руки сорвались. В тот же миг меня отбросило прочь, и волна поволокла меня от берега. Барахтаясь и захлебываясь, я попытался встать на ноги, но тотчас скрылся под водой, не ощутив дна.

Первое, что я успел сделать почти бессознательно, — это сбросить с себя капроновую куртку. Теперь можно было попытаться плыть.

Плавать я умел неплохо, как и большинство наших ребят. В Торохе частенько выбирались на небольшое озеро. Приходилось купаться и в бухте, и в речке.

Здесь, однако, было не озеро — меня как перышко кидало из стороны в сторону. К тому же небо затянуло тучами, и потому ничего вокруг, кроме угрюмых фосфоресцирующих отблесков волн, не было видно.

Все еще надеясь, что меня может выкинуть на берег, я боролся с волнами, коченея и теряя силы.

Постепенно привыкнув к темноте, я заметил неподалеку от себя огромный шевелящийся предмет, а приглядевшись, понял, что это гигантская, в два обхвата, ель. Комель ее, отягченный более плотной, чем вершина, корневой древесиной, был погружен в глубину, и ель плыла почти вертикально. С большим трудом мне удалось приблизиться к ней, ухватиться за ветку и взобраться на спасительный ствол.

Руки мои судорожно обхватили вершину, пальцы переплелись, и в таком положении меня продолжало мотать из стороны в сторону вместе с деревом и несло, несло невесть куда.

Боли я никакой не ощущал, лишь до тошноты кружилась голова. Временами я впадал в забытье, а приходя в себя, замечал, что руки мои как бы приросли к дереву. В душе теплилась надежда на спасение.

В таком полуживом состоянии меня носило, видимо, около суток. Я смутно помню, что был день и дождь, появилась жажда. Впадая в забытье, я чувствовал, что все пью и пью какую-то солено-горькую жидкость. После очередного обморока я скорее почувствовал, чем увидел, близость берега. Мое спасительное дерево не двигалось, а лишь слегка покачивалось, колеблемое небольшими волнами. Совсем рядом громоздились серые отвесные скалы. К одной из этих скал прибило ель, и она зацепилась за валуны корневищами.

Солнце уже пряталось за горизонт, и его лучи чуть ли не параллельно с поверхностью моря падали на серые камни. Внимательно всмотревшись в берег, я заметил небольшую расщелину, из которой почти у самой подошвы скатывался, пенясь, ручей. Спустившись с ели, я, к своей великой радости, ощутил под ногами твердое каменистое дно. Вода едва доставала до груди. Немного поколебавшись, я побрел к расщелине, расставив руки и раня босые ноги об острые подводные камни.

Ручей вытекал из крутого и довольно узкого ущелья, но так как другого выхода не было, я, утолив жажду, начал пробираться по его руслу вверх.

В голове еще тягуче и зловеще гудело море, и все казалось, что меня качает и бросает из стороны в сторону, и скалы слева и справа то наваливались на меня, то отступали, словно это были не скалы, а зыбкие каменные волны.

Уже в полной темноте мне удалось взобраться на небольшое плато. Истратив последние силы, я привалился к какому-то плоскому обломку скалы и забылся.

С рассветом пришло чувство голода, однако вокруг не было никакой растительности — только безжизненное нагромождение горных образований, и лишь где-то далеко впереди, почти у вершины, на которой белел нерастаявший снег, маняще зеленела тайга. Возможно, эта вершина принадлежала какой-то из гор, гребни которых в ясную погоду видны даже в Торохе. Это меня обрадовало, поскольку я знал, что неподалеку от этих гор расположилась метеорологическая станция, а возможно, где-то здесь есть и геологические партии, которые забираются в самые глухие дебри.

Было бы разумнее, конечно, не удаляться от берега и ждать помощи именно оттуда. В том, что помощь придет, я ни капли не сомневался, как не сомневался и в том, что Тагир остался цел и невредим, и потому через день-два люди придут мне на помощь.

И все же близость моря вселяла в меня страх, и потому я, собравшись с силами, пошел вперед, к голубой вершине и зеленому гребню дремучей тайги. Не прошел я, однако, и пятидесяти метров, как передо мной открылась крохотная, похожая на чашу зеленая долина, поросшая кедровым стлаником. Для того, чтобы спуститься к долине, нужно было преодолеть небольшой скалистый гребень, зеленоватый от поселившегося на нем мшаника. Я уже было взобрался на этот гребень, как вдруг какая-то сила толкнула меня в грудь, и я вновь покатился к подножию.

Падая, я инстинктивно прикрыл руками лицо, оберегая его от ударов, и так некоторое время лежал ничком, ощущая во всем теле боль. Рядом заскрипели камни.

С усилием я приподнял голову да так и застыл. Прямо перед своим лицом я увидел две огромные когтистые лапы. Точно такие же, только немного поменьше, стояли рядом с ними. Я не смел пошевелиться, лихорадочно соображая, что же предпринять.

В сознании теплилась надежда, что звери не будут трогать неподвижного человека и уйдут. И все же я почти физически чувствовал, как вонзаются грязные, острые когти в мой затылок. Я уже лихорадочно прикидывал, на каком месте я нахожусь и нельзя ли, резко вскочив, броситься кубарем вниз, в каменистое ущелье, преодоленное мною прошедшей ночью, как надо мной раздался глухой, похожий на приглушенный звериный рык голос: