Далиша Рэй – Измена.Любовь (страница 37)
— Платон… — я еще пыталась что-то спросить, вздрагивая под его губами.
— Заткнись, — жесткими пальцами ухватил за подбородок и повернул мое лицо к себе. Яростно впился в губы. Оторвался на миг и выдохнул: — Раздевайся, иначе за себя не отвечаю…
С задранной до талии юбкой, в расстегнутой, спущенной на локти блузке, я сидела на тумбочке в своей прихожей. Разведя до предела ноги в тонких чулках и откинув назад голову, стонала, хрипела и кусала губы, пока мужчина с рычанием, жестко и резко входил в меня.
Дрожала в мучительном нетерпении. Царапала его плечи под белоснежной офисной рубашкой, словно кровью измазанной росчерками моей помады. И просила еще, снова, еще…
Кричала что-то ругательное и злое, когда он вдруг останавливался. Дергала его к себе и опять впивалась в ткань рубашки, пытаясь через нее добраться до его гладкой кожи, чтобы оставить на ней отметины от своих ногтей…
Срывала горло от криков. Дрожала и задыхалась от бешеного темпа, когда мы были уже в спальне, и от его жестких толчков в мое тело кровать с силой вбивалась в стенку.
Мычала, забывая дышать, когда его губы накрывали мой рот, и странным образом понимая, что дыхание мне вообще не нужно.
И долго, мучительно долго сотрясалась в диких сладких судорогах, прижатая мужским телом, своей тяжестью заставляющим разделить с ним это мое удовольствие…
— Что ты творишь, Платон? — спросила, когда мы, опустошенные, лежали на кровати — он, раскинувшись на спине, я на боку, затылком упираясь в его плечо.
— Разве не понятно? — он лениво положил руку мне на грудь и покатал сосок между костяшек согнутых указательного и среднего пальцев.
— Секс? Просто секс?
— Он самый, Павла. Это ведь все, на что ты годишься, правда?
Глава 53
… это ведь все, на что ты годишься, правда…?
Едва отзвучали эти слова, меня взрывает. Я подскакиваю, разворачиваюсь и кидаюсь на Платона. Начинаю бить по плечам и груди, стараясь ударить его посильнее. Ору, выкрикиваю все ругательства, которые знаю. И даже те, которых не знаю, но они сами вылетают из моего искривленного ненавистью рта.
Размахиваю руками и целюсь ногтями ему в лицо, мечтая располосовать его до крови. И скалю в счастливой улыбке зубы, когда мой кулак с силой зацепил его губу — так тебе. Так! Так! И продолжаю бить этого мужчину, отбивая руки о его каменные мышцы.
Вкладываю в удары всю свою обиду за мою разбитую надежду, что я ещё могу быть желанной. За мою веру в то, что не все видят во мне подлую дрянь. Что даже если я не нужна своей матери, все равно я могу быть счастливой. Потому что есть мужчина, в которого я влюбилась, и который почти предложил мне стать его женой…
И я снова бью, пытаясь попасть по красивому лицу, которое ненавижу. Все время промахиваюсь, потому что он уворачивается, подставляет плечи и грудь, не давая мне добрать до цели. А в глазах у него мелькает смех…
И я тоже захохотала, захлебываясь слезами. Сползла с Платона и села, упираясь коленями в сбитую простыню на развороченной кровати.
Отвела руку назад, чтобы размахнуться как можно сильнее. Вложить в удар всю свою ярость, всю боль, рвущую мое тело на клочья.
И размахнувшись, чувствую, что меня ведет, и вдруг оставшись совсем без сил падаю на мужчину которого ненавижу. Утыкаюсь лицом ему в грудь и остаюсь лежать сдувшейся пустой оболочкой, чувствуя, как на спину ложатся, обнимая, теплые ладони.
— Я тебя ненавижу, Платон Вяземский, — шепчу на последнем издыхании. — Просто ненавижу, и все…
Платон
…это ведь все, на что ты годишься, правда…?
Я произнес эту поганую фразу и напряженно замер — ну давай, девочка. Разгроми меня за это. Вылей на меня все, что чувствуешь.
Очнись, вылези из своей скорлупы, куда тебя загнали эти трое уродов, твои мать с сестрой и бывший муж. Верни саму себя, прекрасная язвочка, не боящаяся ничего на свете…
И она бросилась. Принялась бить меня и выкрикивать какие-то ругательства. Колотила, царапалась и материлась так виртуозно, что я даже заслушался в восторге, пока она целилась мне в лицо скрюченными от ярости пальцами…
Потом хохотала ведьминским смехом, запрокидывая голову и скаля белоснежные зубы. И снова кидалась на меня, рыча как дикая кошка.
Бедная девочка, когда тебе последний раз удалось вот так выплеснуть все из себя?
Да и позволяла ли ты когда-нибудь себе это, прекрасная Павла. Моя хорошая…
— Расскажи, за что ты меня ненавидишь, — позвал, когда она без сил рухнула мне на грудь и лежала, содрогаясь в последних спазмах своей истерики.
— Просто ненавижу, и все…, - тоскливо выдохнула. — Ты ведь поверил про меня… Поэтому все это…
Я погладил её спинку, с удовольствием очерчивая цепочку выступающих позвонков. Пересчитал их все, от самого верхнего, под разметавшимися волосами, до последнего, в укромной ложбинке между аккуратных ягодиц.
Дождался, пока она вяло потребовала:
— Убери руки. Я тебя ненавижу.
Улыбнулся довольно, чувствуя, как саднит разбитая её кулаком губа, до которой ей всё-таки удалось один раз дотянуться.
Надо же, такая худая и немощная с виду, а рука тяжёленькая. И била меня вон как решительно. Хотя, она же балерина, значит сильная.
С удовольствием очертил рельеф её тонкого плеча, и погладил спутанные волосы.
— Я тебя ненавижу, Платон, — заезженной пластинкой повторила Павла, кажется начиная засыпать.
— Не спи, — ответил. Потянул ее вялое, обмякшее тело и уложил на себя сверху.
Усмехнулся, чувствуя, как растёт напряжение в паху — оказывается это очень возбуждает, подраться в постели с голой женщиной.
— Павла, открывай глаза и рассказывай все, что обо мне думаешь. И что чувствуешь.
Она повозилась, явно передумав спать, но зато обнаружив, что в бедро ей упирается мое откровенное возбуждение.
— Ты не обнаглел, а? Платон, ты чем там в меня тыкаешься? — она подняла голову с моей груди и сердито засверкала глазами.
Ну слава, слава Айболиту. Слава добрым докторам — ожила, моя страдалица.
— Тыкаюсь? — я приподнял брови, любуясь ее возмущенным, с горящими глазами лицом. — Я поговорить с тобой хочу. А потом да, потыкаться. Как следует и много раз. Па-авла…
Стиснул ладонями упругую попку, и с удовольствием втянул запах ее разгоряченной кожи — до чего же вкусно!
— А в офис тебе не надо? Вроде бы у тебя бизнес какой-то имеется? А то, знаешь, лежать и желать — на этом далеко не уедешь. — протянула ехидина, ерзая на мне, чтобы отодвинуться от моей эрекции, все настойчивей напоминающей о себе.
— Па-авла, не шевелись, не то разговоры придется отложить, и я буду не лежать и желать, а желать и иметь…
— Да пошел ты, озабоченный! — попыталась скатиться с меня.
Поймал ее. Перевернулся, навалившись сверху, вдавил ее брыкающуюся тушку в матрас, и шепнул в губы:
— Нет!
— Что нет?
— Не поверил я твоей матери. И мысли не возникло, что в ее словах хоть что-то правда.
Павла замерла, даже дышать перестала. Уставилась на меня круглыми изумленными глазами. Потом облизнула кончиком языка губы и открыла рот, чтобы что-то спросить…
Только поздно — у меня от движения ее розового юркого язычка просто слетел предохранитель. В виски с силой бахнула кровь, снося все благие намерения цивилизованно поговорить.
Миг, и я уже захватил ее рот, ловя ее язык своим. Тискаю ее жадными руками и рычу, понимая, что окончательно и безвозвратно проваливаюсь в щемящее, разрывающее мое сердце чувство к этой женщине.
Глава 54
О боги всех миров, верните мне зануду Платона Александровича! Спокойного, как удав, выдержанного, идеально адекватного, почти без эмоций человека.
Верните мне начальника, ровным тоном произносящего точно выверенные слова, где каждая буква имеет смысл и значение. Отдайте обратно мужчину с холодным взглядом и эталонным поведением, потому что того, кто сейчас со мной я вообще не знаю!
Вру, не надо. Ни в коем случае не отдавайте!
Потому что мне очень нравится этот другой Платон. Вот этот, придавивший меня своим крупным телом, так что я не могу вздохнуть, и целующий глубокими влажными поцелуями.
Мужчина с потемневшими, горящими желанием глазами и почти осязаемыми взглядами, порочно скользящими по моему телу. С жадными губами, шепчущими мне на ушко ругательства и всякие непристойности, от которых меня бросает в жар.
Нравится именно этот Платон, рассказывающий, как и что он со мной собирается проделать прямо сейчас и еще потом, чуть позже. И от его жаркого шепота меня ведет, и остается только желание, чтобы он проделал все это как можно скорее.
Оказывается, он необходим мне, такой Платон.