Даха Тараторина – Волчья тропа (страница 9)

Саженка уже подёрнулась робким ледком. Ещё пара седмиц, и промёрзнет хорошенько. А лучше бы и вовсе насквозь. Выморозила, удушила бы зима притаившуюся незримую силу, я бы ей только спасибо сказала. Хорошо слушать сказки о волшебных существах, прячась за крепкими стенами. Совсем не то, когда ледяная рука хватает тебя за пятку, а чувствуешь, будто в самое сердце холодными пальцами лезет…

Мимо саженки я промчалась лётом. Старалась лишний раз даже не смотреть на тёмную воду — мало ли. Зато в лесу сразу задышала глубже, выпрямилась во весь рост — успокоилась. А ведь про лес мне тоже бабка много чего сказывала, но покамест я лично не столкнулась с озлившемся за неуважение лешим[ii], а то и самим Волосом[iii] под медвежьей личиной, знай себе бегала по чаще. Одна ли, с сестрой или с Серым — всё нестрашно. Вот и сегодня не убоялась ни на миг. Осторожно пробиралась через приодевшиеся за ночь белой шубой ветви. Только вчера они были мокрыми, пустыми. Голые деревья тянулись к небу, моля согреть, утешить перед самыми холодами. И небо не оставило возлюбленную землю, укутало теплом, послало снега. Тонкие хрупкие иголки щерились теперь из каждой складки в древесной коре: не попустим, убережём до весны. С неба всё ещё сыпалась крошка, нежно укрывая застывшую землю.

И какой-то мерзавец запустил в меня снежком, спугнув чуткое волшебство.

Я обернулась. Серый стоял на самой лесной опушке, прячась за молоденькой ёлочкой с раскидистыми лапами.

— Растяпа! А если б я волком был? Сожрал бы тебя уже!

— Волки такими подлыми не бывают! Нечего со спины нападать! Будь мужчиной — подойди и кинь мне этот снежок в лицо!

И подошёл. И кинул. И, конечно, попал. Я, отплёвываясь, погналась за другом, поскользнулась на припорошенных тонким снежком иголках. Серый, не будь дурак, тут же добавил сверху, превращая меня в сугроб. Я схватила его за ногу, дёрнула и тоже укатала — знай наших!

— Ну ты, мать и дурна!

Я огрызнулась:

— Сам дурак!

— Да я что? Я ж полюбовно! Это я так восторг выражаю. Ты ж меня таки укатала.

Я победно взгромоздилась верхом на Серого, предварительно попинав его ногами:

— Таки укатала.

— Ну, это я поддавался.

— Врёшь!

— Ну вру. Не ущемляй моё мужское достоинство.

— Ладно, не буду. Поесть принёс?

— А то!

Серый утвердительно похлопал себя по карманам. Нда, знай я, что в них наш завтрак, пожалела бы дурака. Или отобрала бы еду сначала. Устраивать пиры, спрятавшись под еловыми кронами, стало нашей традицией. Мы чувствовали себя не то дикими зверями, не то затаившимися охотниками. Но были неизменно счастливы. До чего же вкусной может оказаться вчерашняя остывшая репа или горсть сухарей, если разделить их с другом, да ещё в уютном тайничке. А уж что говорить о медовых пряниках! К Осенним Дедам[iv] каждая хозяйка старалась переплюнуть соседку, положить в пироги побольше начинки, не жалеть в пряники мёда. Всякому усопшему приятно, когда его поминают добрым столом. А уж в седмицу перед Мариной ночью[v] никак нельзя оплошать: ну как осерчает на жадных хозяев и сам явится поучить уму-разуму, в ночь когда Белобог передаст Чернобогу Коло года[vi]. И тогда уже не в тёплый Ирий[vii] обиженный родственник проводит неблагодарных потомков, а в самую Навь[viii] утащит, врата в неё как раз будут распахнуты настежь до утра — заходи гость дорогой, только потом на себя пеняй[ix]! И, что греха таить, многие старались сготовить лучшей снеди не столько для усопших, сколько для живых: вот окажусь в этом году хозяйкой лучше соседки, может, и правда её какой нечистый утащит, чтоб ей. Нечего моего пса подкармливать, чтоб не лаял. Тьху!

Впрочем, хозяйки всё больше старались не из страха перед предками. Древние ритуалы хоть и помнили, а такие удобные ещё и ревниво соблюдали (а что? Урожай убран. Товары на ярмарке проданы. Если год оказался удачным, до весны можно о хлебе насущном не беспокоиться — знай пеки пироги!), но об истинном их значении мало кто заботился. Куда важнее для хозяюшек было наше маленькое выселовское поверье: та, чьи пироги детвора будет чаще таскать, избавит дом от бед и хворей до будущей весны. Выпечку с пылу — с жару выставляли на подоконники, а то и вовсе выносили на крыльцо — вроде как остужать. А детворе радость — угощение! Потому добрая часть орехов, заготовленных с осени, уходила в конце листопада, а дети весь грудень видеть сладкого не могли, наевшись в прошедшие праздники.

— Заметила? В этом году аккурат на Осеннее Макошье[x] воду замкнуло. — Серый кивнул в сторону злополучной саженки. Я-то ещё как заметила! С лета ждала хоть тонкого ледка, чтобы не вздрагивать каждый раз, когда начинается дождь.

Серый аккуратно приподнял еловые лапы, пропуская меня в убежище. Искать кто будет — не найдёт, а он каждый раз выходил, будто чуял, в какой стороне наша ёлка. Вкусно запахло старой хвоей. Я прижалась к шершавому стволу, дерево приняло меня в тёплые, хоть и стужа вокруг, объятия. Ветки сомкнулись за спиной друга — занавеску задёрнули. Серый устроился рядом, касаясь моей ноги, достал абы как запиханные за пазуху пряники. Выпечка у тётки Глаши получалась кривая, некрасивая, иногда даже горелая. Но сахару она никогда не жалела, и чаша на её крыльце пустела быстро. И так только на Осенних Дедов от неё сладкого можно дождаться. Гостей в избу не зовёт, а угощение знай выносит — всякому дом от бед очистить охота. Я хмыкнула и в свою очередь достала бережно завёрнутый в тряпицу большущий кусок пирога с грибами и жареным луком. После нашей войнушки выглядел он сильно помятым, но ничего. Если друг откажется, сама съем. Уж кому как ни мне знать, что пирог этот самый вкусный на свете. Мама пекла. А её бабушка учила. Быть может, и я когда так смогу. Нескоро, правда.

— Красивый, — соврал Серый, глядя на слепленный в блинчик пирог. — Сама пекла?

— Не, мама, — прочавкала я, успев запустить зубы в лакомство. — Будеф?

Серый, не забирая у меня пирога, вгрызся с другой стороны.

— Сестра тебе хвасталась? Они с подружками посиделки задумали. На Макошье всех дома держали — угощение готовили, так они теперь хотят. Пойдёшь?

Я помотала головой. Тоже мне, придумали. Перед Мариной ночью хорошо бы две-три предыдущих из дому носа не высовывать, не гневать Чернобога понапрасну, не дразнить. Но что им, птицам вольным, старинные заветы? Бабки наши боялись в такое время лишний раз пикнуть, ну так с чего их слушать? Вот и мне бы забыть о страхах, впитанных с материным молоком, да веселиться с подружками. Я сильнее замотала головой, будто снова ощутив на ступне ледяные пальцы. Вот ещё. Нечего мне с этими вертихвостками делать. И от нечисти всякой лучше подальше буду держаться. От греха.

— Пусть им. А я не пойду. Мала ещё. И чего мне там делать?

— Как чего? Как водится: прясть будешь. А я кудель тебе поджигать стану, чтоб закончилась скорей[xi].

— Я тебе подожгу! Мама уши за такое надерёт и правильно сделает.

— Это ж я для красного словца! Ну тебе что, объяснять надо, чего на посиделках делают? Посидишь, повздыхаешь, томно в глаза мне посмотришь.

— А чего это сразу тебе? Если Любава с Заряной чего мудрят, так они небось и из соседних деревень ребят созовут. Я и без тебя найду, кому томно повздыхать.

— Я тебе повздыхаю! — в тон мне ответил Серый, показывая кулак. — Мала ты ещё абы по кому вздыхать!

Я рассмеялась: нашёлся ревнивец.

— А как по тебе, так можно?

— По мне можно. Мы уже больше года как…

— Брат с сестрой?

— Тьфу на тебя! Друзья. И я подругу оберегать от всяких ненужных мальчишек должен. Нечего им подле тебя шастать.

— Так это ты меня на посиделки тащишь.

Серый замялся:

— Я ж тебя ни на шаг не отпущу. Вдвоём придём, вдвоём уйдём. Чтоб все видели.

— Слушай, охранник, ты мне со своей заботой загодя всех женихов распугаешь. Ко мне потом и не подойдёт никто.

— Ну так! — мой защитник приосанился. — Для того ж и стараемся! А то через год-другой ещё и посвататься кто додумается, чего доброго. Вдруг бедный молодец с тобой не знаком? Да и зачем тебе кто, когда я есть?

Я пихнула Серого в плечо. Мальчишки, что с них взять?

— Нет, правда. Вот он я — надежда и опора. А остальных гони в шею!

— Выискался, надежда, — передразнила я, — распугаешь мне женихов — мама потом со свету сживёт. Обоих.

— Какие-такие женихи?! Лучше меня во всём белом свете не сыщешь!

Серый согнул тощую руку, демонстрируя крохотные пока бугорки мышц.

— Во! — он с гордостью ткнул пальцем в плечо. — Всех ухажёров заранее распугаю, а потом сам на тебе женюсь! Дай поцелую.

Я, хохоча, уворачивалась, а Серый знай целовал меня в нос, щёки, руки — куда попадал. Да, такой и правда поклонников распугает. Не то что бы они мне сейчас были нужны, но Любава говорила, скоро начну задумываться. Наверное, и правда начну. Мы, бабы, все одинаковы, чего уж там. Но пока что в моей жизни был настоящий друг, который в беде не бросал и которого с лихвой хватало.

— Ну что, пойдём деревенских вертихвосток мочёными яблоками закидывать? — Серый так и замер, с радостным лицом нависнув надо мной. И сразу пригрозил: а то в нос лизну!

Я заверещала, потянулась закрыться:

— Не надо в нос! Пойду, не убудет от меня!

— То-то же! — довольный Серый, наконец, отпустил подругу и впился зубами в пряник.

Сказал бы кто другой, не поверила б, но говорила я с Любавой. Эти глупые курицы задумали посиделки аккурат на Марину ночь. Мол, праздник — он праздник и есть и бояться его нечего. Намажем лица сажей, одёжу наизнанку вывернем — вот тебе и оберег от нечисти[xii]. Ой, зря они эдакую глупость удумали. Я было побежала жаловаться маме: мудрая Настасья Гавриловна должна остановить безобразие. Но поддержки не дождалась. Женщина лишь сетовала, что сама старовата для вечерин, а услышав, что я тоже подумывала пойти, чуть не выгнала нас из дому раньше условленного срока.