Даха Тараторина – Волчья тропа (страница 58)

— Это не я! — на всякий случай заявила я, перебирая в памяти урезины и прикидывая, о какой из них мама могла узнать.

Но мать не спешила кричать. Она целеустремленно волокла меня за ухо на задний двор. Я невольно вспомнила судьбу петуха, которого намедни здесь же и прирезали. Остановились у сарая. Я увидела слёзы в маминых глазах и по-настоящему испугалась.

— Ну и что мне с вами делать? — мама с усилием улыбнулась и распахнула передо мной дверь.

В сарае сидел Серый. Всклокоченный, испуганный и… голый. Я покраснела и отвернулась.

— Ты у него одежду отобрала, что ли? — смущённо пошутила я.

— Ты не знала? — удивилась мама.

Ох и глупо я себя чувствовала. Жениха моего голым первой увидела моя же мать. Позорище… Но не такое, чтоб косы резать. Что-то иное куда сильнее тревожило женщину. Что же я упускаю?

— Прости, — пролепетал Серый.

— За что?! Что тут случилось-то?!

— Да оборотень он! — выпалила мама.

Серый забился в угол ещё сильнее. Мама, сжалившись, кинула ему какую-то одежду. Гм… Жаль. Я только начала привыкать к виду.

— И он сейчас уйдет, — произнесла женщина так, будто это я уходить собиралась.

А ведь и правда уйдёт. Смех смехом, но судачить о волке в деревне не перестанут. Перевернут каждую бочку, всякому в рот заглянут… И, рано или поздно, найдут Серого. И что тогда?

— Я знаю, — я провела ладонью по глазам и с удивлением обнаружила, что они даже не влажные.

— Он не вернется. — мама твёрдо смотрела на меня.

Я молчала.

— И ты хочешь пойти с ним, — не вопрос. Она знала, что хочу. Но как же…

— Он о тебе позаботится. Любит он тебя. И не обидит. Волки, они верные. Простите меня, если сможете.

Настасья Гавриловне достала из-за двери объёмную сумку и вручила мне. Ремешки, как назло, выскальзывали из неловких пальцев.

— Он тебя бросился от Гриньки защищать. Сказал, по рождению оборотень, но никогда не обращался вот так — от ненависти. Не соображал ничего и бросился. Я его здесь спрятала, пока Гринька за людьми убёг. Отвлекла деревенских, как могла. Вот, вещей вам собрала… — мама начинала плакать, — они ж все одно прознают. Уже сейчас, наверное, бегут. Идите, идите, пока не вздёрнули твоего милого.

Мама обняла меня так, словно навсегда прощалась. Или вправду навсегда?

— Я вашему счастью не мешаю. Только меня не забывай, — прошептала она на ухо.

— Мы вернемся… — неуверенно произнесла я, пока ещё не понимая, что и правда сейчас уйду из дома. Да не погулять по лесу, а в неизвестность, навстречу страшной судьбе.

Мама поцеловала меня, даже Серого обняла и ещё долго смотрела нам вслед.

— Не вернётесь, — сказала она мне в спину.

Не вернулись.

__________________________

[i] Потаскун, бездельник и врун

Часть двадцать четвёртая. Глава невыразимой боли

Глава 22

Тем временем

Любопытный, как новорождённый щенок, мальчишка опять выбрался из дома. Он был обижен: взрослые ушли с вечера на охоту, а его с собой не взяли — мал ещё. Оставили только старую няньку, успевшую на своём веку научить уму-разуму не одно поколение. Его отцу она тоже когда-то намыливала шею и теперь по праву гордилась, что вырос он в достойного мужа. Когда мальчик подрастёт, он будет как отец. Смелый, сильный, гордый. Высокий, статный, сероволосый. И станут невесты из такого же сильного рода, как его, смущённо отводить взор и краснеть при встрече. Каждая будет знать, коль возьмёт её за руку, случись что, — защитит, закроет грудью, не струсит. Но это будет потом. А сейчас он жался к стенкам, аккуратно переступал выученные скрипучие половицы, чтобы не потревожить чуткий сон старушки.

Старая нянька не шевелилась: она наблюдала из-под опущенных ресниц, как мальчишка в очередной раз уступает шаловливому детству и убегает из-под надзора. Пусть ему. Успеет ещё повзрослеть.

Мужчина с растрёпанными серыми волосами уверенно шагал по знакомым улицам. Ребёнком он не раз убегал из дома, знал наперечёт укромные уголки, спрятанные тенью раскидистой сирени. Сколько ночей он провёл, бегая здесь, невзирая на запреты родителей, не упомнишь. И ни разу старая нянька его не поймала. Когда-то очень давно, почти в другой жизни, он мечтал скорее повзрослеть. С ним ли было? Верил, что станет достойным своего отца, что придёт время и это он поведёт на ночную охоту стаю, строго наказывая малым детям вести себя хорошо. И старая нянька, наверняка та же самая, опять проспит неслухов. И вот он шёл. Повзрослевший. Возмужавший.

И ненавидящий себя больше, чем это вообще возможно. Он не стал похожим на отца. Разве что волосы, с первого взгляда казавшиеся седыми, да такая же серая волчья шерсть. Но он стал трусом. Не сумевшим защитить свой дом тогда. Вынужденный бежать и раз за разом подвергать любимую опасности сейчас. Серый сотни раз проклинал себя за то, что сделал несчастной жену. За то, что вместо уютного дома и выводка детишек она получила бесконечную дорогу и чужих врагов. И хотя бы раз в жизни он собирался поступить правильно.

Сероволосый мальчик, радостно подпрыгивая, — утёк из дома! — мчался к заветной двери. К незаметному стороннему взгляду лазу в земле. У любого десятилетнего мальчишки есть тайна. И тяжеленные дубовые створки охраняли эту. Конечно, про лаз знали родители. Да что там? Весь род знал. Как бы ещё стая бегала на охоту по ночам, безбоязненно разгуливала в волчьем обличье, где бы хранила вещи, которым не гоже находиться в домах добропорядочных горожан? Тайной было то, что Серый тоже сюда ходил. Один. Он был пока совсем волчонком. Ему не разрешали перекидываться без присмотра, дескать, накликаешь беду. В катакомбы его водил папа. И бессчётное количество ходов и поворотов никак не удавалось рассмотреть — мальчика неизменно приводили в единственную комнатушку прямо под домом и учили обращаться. А Серому было любопытно. Хотелось заглянуть за каждую дверь.

За многими хранились книги из тех, что не дело читать людям. Другие закрывали от сторонних глаз диковинные предметы, блестящие странным волшебным светом. Серый частенько перебирал безделушки, дивясь, что даже в подземельях они остаются тёплыми и словно светятся в темноте. Хотя, наверное, это всё волчье зрение. За третьими дверьми бывали клетки и цепи. Их редко использовали — процарапанные полосы на стенах успели запылиться. Но заглядывать в подобные комнаты мальчик не любил. В одном из таких помещений он как-то нашёл огромный горшок с зельем — для новорождённых щенят. Его тоже когда-то таким поили, чтобы не перекинулся ненароком на людях, пока маленький и не понимает. Сейчас уже нет. Он ведь почти взрослый. Ещё немного и побежит по этим коридорам прямиком в лес настоящим матёрым волком. А сегодня можно порезвиться без присмотра, поноситься по бесконечным коридорам, растянувшимся под городом, объединяющим дома всех оборотней Городища.

Мальчик потянул на себя тяжёлые створки.

Серый не поднял взгляда на свой старый дом. Зайти внутрь, стереть пыль со знакомых до боли полок, присесть в любимое кресло, где сворачивался клубочком у маминого живота… нельзя. Дом уже очень давно полуразрушен, а по сей день никто не позарился ни на место, ни на здание. Неужто помнят люди? Или просто зорко следят, не заглянет ли кто к родному очагу? А и незачем туда идти. Лазы в катакомбы из домов завалили в первую очередь. Он сам видел. Тогда. Если кто и сунулся за десяток лет в бывшее жилище волков, наверняка уже ответил перед сумасшедшим городничим. Нужен другой лаз. Тот, что не всякий сумеет отыскать. Вчера он высматривал такой. Они с женой мало не всё Городище обошли, и Серый всё отмечал приметные повороты. Кажется, Фроська так и не догадалась, что он искал. Пусть ей. Хоть раз в жизни он её убережёт. Люди уничтожили почти всё. По крайней мере, всё, что нашли.

Немало времени понадобилось, чтобы отыскать лаз. Мальчишкой именно здесь он пролезал в подземные ходы. Мужчина воровато огляделся, убеждаясь, что никто из горожан не заглядывает в тёмный проулок, быстро раскидал ветки и мусор, и потянул на себя ставшие за годы неподъёмными створки.

Створки отозвались и впустили его внутрь. Серый скользил по заброшенным, одиноким коридорам, протягивающим к нему костлявые пальцы факелов. Мало кому они были здесь нужны в прежние времена, а теперь и вовсе служат подставками для паутины.

Он помнил, как они бежали. Как сражался отец, как плакала мать, пытающаяся прикрыть собственным телом самое ценное, что было в её жизни. Он помнил пьянящий и ужасающий запах крови. Крови волков, которых он знал друзьями и родичами, и крови людей, которые не заслуживали жизни.

Его никогда не учили ненавидеть. Люди слабые и беззащитные, их нужно оберегать. Так учил отец. Когда-то Серый ему верил. Но теперь он знал больше: да, они слабые и беззащитные. А ещё трусливые, грязные, жадные… И это толкает их на ужасные поступки.

Волков оказалось слишком мало. Кто-то сумел бежать, спасая жизни жён и детей. Большинство осталось в этих коридорах. Их тени бы и по сей день блуждали в темноте, пугая воем из-под земли поздних прохожих. Но тела убрали. Лазы засыпали. Дома разрушили. А их имена предали забвению, сделали городской легендой, байкой, полуправдой, достаточно сильной, чтобы заработать монету за донос, но не настолько, чтобы повиниться. Люди позволили себе забыть злодеяния. Сделали их сказкой и перестали стыдиться. Не просто потеряли последнюю частицу магии, а уничтожили её, разорвали на части, сожрали. И теперь всё никак не могли понять, отчего в сердцах так пусто?