Даха Тараторина – Волчья тропа (страница 35)

Агриппина вернулась со всей снедью, какую можно найти на кухне в поздний час у хорошей хозяйки. В крепких руках уместился и кувшин с мёдом, и остатки пирогов, и солёные огурчики, и шмат сала, и домашние колбаски…

Я смущённо икнула, отодвигая заботливо положенную поближе колбасу:

— Спасибо, я как-то к мясному теперь не очень…

— Я тоже мясо не люблю, — отказался Надея.

— А я с удовольствием, — выручил нас Серый.

— Так какими судьбами вы к нам? — Агриппина, перестав, наконец, суетиться, присела рядом и подперла кулачком подбородок. Прямо заботливая бабушка потчует любимого внучка. — Я в том году мамку твою видала. Она сказывала, вы уехали к родичам мужа жить.

Да, мама всегда умела сказки сочинять. Чего стоит тот случай, когда она бабку Бояну убедила, что голова по ночам ходит её редьку топтать. Старуха седмицу ночевала под калиновыми кустами и божилась, что лично непотребство видела. Дескать, он ещё и трепака танцевал на еёйных грядках. По осени вредная бабка ходила к голове, предъявляла загубленную редьку (она у неё никогда не росла особо) и требовала возместить убыток. Говорят, ещё и драку чуть не затеяла. Деда Нафаню всё просили угомонить сварливую жену, но тот только посмеивался: «тебе надо, сам и успокаивай, а мне с ней ещё жить!». Да… А нечего было про Любаву дурные слухи распускать. Не на ту семью напала!

Я украдкой шмыгнула носом. Вот бы сейчас с ними за столом сидеть. Папа бы уминал за обе щёки куски повкуснее, с круглыми честными глазами убеждая жену, что ему «такие сами попадаются!». Любава бы крутилась юлой. Вечно её где-то ждали. А мама… Мама бы зорко следила, чтобы до конца застолья никто не убёг. Она всегда считала, что негоже семье в разное время вечерять. Любила, чтобы вместе собирались. Соберёмся ли ещё? И найдётся ли за столом местечко для человека, из-за которого я оставила родной дом?

— …так что теперь на месте не сидим. Решили мир посмотреть, — донёсся до меня голос мужа. Серый, оказывается, успел наплести хозяевам привычную полуправду про наше путешествие. Никому-то он не верит на этом свете. Разве что мне иногда. — А теперь, если позволите, я бы уложил жену спать, а то ещё немного, и она свалится прямо под стол.

— Ничего подобного! Я бодра-а-а-а… — зевнула я.

Серый без разговоров перекинул меня через плечо и понёс в указываемую Агриппиной комнату. Сейчас соберусь с силами и как отвешу ему затрещину. Вот сейчас. Сейчас… А, ладно. Высплюсь и тогда отвешу.

Утром кажется, что, пока не открыл глаза, все заботы и проблемы тебя не трогают. Им не забраться под спасительное одеяло. Они поджидают, на поверхности воды, в которую ты только что нырнул. Стоит вынырнуть, набросятся с новой силой, и не вспомнишь чудного ощущения сладостного неведения.

Я так встречала уже много-много дней. А это утро, хоть и началось в отдельной комнате и мягкой постели, казалось тяжелее предыдущих.

Никогда не знаешь, какое из воспоминаний станет последним. Если бы я чаяла, что однажды утром просыпаюсь в родном доме в последний раз, запомнила бы каждый миг, впитала бы в себя, не давая ускользнуть. Кто поручится, вдруг удастся вспомнить, нарисовать тот день заново? Ну как он снова станет реальным? Ну как я смогу прожить его ещё раз и пересилить судьбу? Ну как снова смогу вернуться?

Воспоминания были такими живыми. Я въяве видела, как вот в этом углу пряталась, стерегла Тихона от злобных убийц. А тут бегала озабоченная Любава, сообразившая, наконец, что родители признали её взрослой — отпустили на ярмарку почти без присмотра. Ничего не изменилось. Ни хозяева «Весёлой вдовы», ни обеденная комната. Только мы. Только я… Вот за этим столиком мы сидели с девушками вечером перед отъездом из Торжка. А сегодня за ним же муж (ужас какой! Как я замужем-то оказалась?!) с утра пораньше хлещет медовуху на пару с Тихоном.

Увидела Серого и звонкая струна в душе сорвалась. Сразу легко стало, грустные мысли в ужасе попрятались по углам, испугавшись злого волка. Теперь долго не выглянут.

Я неспешно подошла, с удовольствием ловя на себе восхищённый взгляд мужа. Ещё бы! Выспалась, отмылась, причесалась толком. И в кои-то веки можно не в штанах ходить, а в юбке. Настоящая женщина. Я чмокнула Серого в щёку и уселась рядом. Тихон, едва пожелав доброго уутра, сразу притащил третью кружку. А чем я, в самом деле, хуже мужиков?

В кувшине, правда, оказалась вовсе не медовуха, а всего лишь крепкий настой шиповника. По мне, так даже вкуснее. Особенно, если заесть ароматными оладушками, которые несла Агриппина. Да и силы восстановит.

— Надея ваш — тот ещё жук! Всю кухню мне перевернул, пока полку привешивал, — засмеялась она, — девки от него все поголовно в восторге! Грозится ещё квас какой-то хитрый затеять.

Серый, показательно лениво, поинтересовался:

— Мешается? Прогнать что ль?

— Не-е-е, — Агриппина крепким бедром сдвинула с дороги зазевавшегося посетителя и плюхнула тарелку с оладушками на стол. Я сунула в рот сразу две, — парень, наперво видать, смышлёный. Затюканный токмо. А так старается. Сразу приметил, где что починить пора. Больше покамест сломал. Ну не беда. Дело наживное! У меня муж человек, хе-хе, творческий. Ему тяжелее кисточки в руках ничего держать не надобно.

Агриппина почесала мужа за ухом, а Тихон даже не попытался возразить:

— Меня жёнушка вообще к делам не пускает. Ещё, говорит, сломаешь себе что. Кто нам потом картинки малевать станет? Больно надо они ей, картинки мои. А что руки не из того места, так я и сам то про себя знаю.

— Умница моя!

— Не жена — золото!

Парочка вдохновлённо зацеловалась, и я даже как-то смутилась, что мы с Серым не столь явно выражаем свои чувства. Повернулась к мужу, чтобы посетовать, а он уже сидит с вытянутыми в трубочку губами и ожиданием в глазах. Пришлось дать ему обещанную с вечера затрещину. Ну и, знамо дело, поцеловать.

— Так берите Надею в работники, — сделал вывод довольный Серый, — коль он вам по душе. Мы его обещали в городе пристроить, а он, сами видите, какая бестолочь. Один пропадёт. А вы ему хоть родную семью замените.

— И о родне ему лишний раз лучше не напоминайте. Некуда ему возвращаться, да только сам он об этом не знает. Последняя надежда у деревни он, — вздохнула я.

Тихон с Агрипиной понимающе переглянулись:

— Ну, раз последняя надежда, надо брать, — решила весёлая вдова, — нам как раз лишние руки не помешают.

— Да? — удивлённо переспросил Тихон.

— Да, — уверенно кивнула супруга.

— Да, — подтвердил старый оборотень, — эй, Надея, хочешь у нас работником остаться?

Мужичок подпрыгнул от радости, попутно уронив связку чеснока, которую полагалось повесить на стенку. Бечева от удара лопнула, головки рассыпались по полу. Неуклюжий малый наступил на одну из них, упал, попытался подняться, неудачно ухватившись за стену, и сорвал ещё две связки. Испуганно поднял взгляд на Агриппину, рассудив, что хозяйка тут же и передумает.

А она знай хохочет:

— Ну точно наш малый! Оставайся, работничек. Пропадёшь ведь иначе! Да не подбирай, всё одно сейчас на закусь расхватают. Иди лучше оладьи есть — вон тощий какой!

Агриппина была не просто замечательной женщиной, а самой чудесной на свете! По крайней мере, я была в этом уверена, когда она специально для нас растопила баню. Мужчин погнали париться первыми, пока самый жар. Я бы в только что натопленной берёзовыми поленцами комнатушке долго не усидела, а всё одно завидно. Зато после, когда чуть выстудится, самое то. Можно будет вдоволь погреться на скамьях, устланных листьями малины и чабрецом. А уж сосновый дух от деревянного сруба я и сейчас чуяла.

Мужчины с радостными воплями носились от бани к запруде с ледяной водой и обратно, брызгались, отфыркивались и радовались, как мальчишки. Я только и успевала что беспокоиться за порезанную руку мужа. А ему хоть бы хны — уже и перевязь снял. Мужики… Мы не то. Мы женщины взрослые умные и степенные. Подобным образом себя вести негоже.

— Как напаримся, тоже сиганём в водичку разок, — подзадорила Агриппина.

— Ещё бы! — я уж решила, что одна здесь дитё малое.

Меня совсем разморило на горячей скамейке, когда Агриппина грозно перекинула берёзовый веник из руки в руку.

— Ну-тка, дочка, поворотись!

Мне стало боязно. Тут невелика разница попарит или выпорет. И я как-то сразу вспомнила, что не извинилась перед прекрасной женщиной за давешнюю обиду. Я на всякий случай отодвинулась к дальнему углу, но долго не просидела — жар от камней шёл невыносимый.

— Агриппина, — робко начала я.

— Чегось?

— Я тут вдруг поняла, что не извинилась за один давний проступок.

— Ась? — Агриппина хлестала себя веником и, кажется, вовсе не интересовалась моей повинной. Брызги и листья летели во все стороны, тело так и наливалось живительной силой.

Я сняла с ноги прилипший листок, переложила на скамейку, аккуратно расправила.

— Я когда в прошлый раз у вас гостила, невольно подслушала разговор с городничим…

— Тьху на него! — веско заявила женщина.

О покойниках, конечно, либо хорошо, либо ничего. Но тут грех не согласиться:

— Тьху-то оно тьху, — подтвердила я, — но я тогда не весь разговор поняла и решила…

— Ну чего, не томи? — ага, всё-таки заинтересовалась!

— Ну… что вы с ним в сговоре и хотите Тихона убить…

— Чего-о-о-о?!! — взревела любящая жена. Веник в её руке взметнулся палицей. Вот сейчас огреет дурёху хорошенько и правильно сделает.