Даха Тараторина – Волчья тропа (страница 26)

Вот теперь я перетрухнула. Бегать без родительского присмотра по родной деревне, где все кусты наперечёт знаешь, а через встречные кочки перемахиваешь не глядя — это одно. А сейчас мы оказались в чужом незнакомом городе. Дурные девки. Без мам и пап, без иногда вредных, но всё одно бдительно следящих за нами соседей, без деда Нафани, который забыл о вверенной ему молодёжи, стоило переступить порог корчмы и даже без радушной Агриппины, которая оставалась последним приветом от родного дома. Без защиты. Я посмотрела на подруг в надежде, что хоть одна сейчас скажет что-нибудь ободряющее, но увидела ту же растерянность в лицах. Даже серьёзная и самостоятельная Стася не знала, что теперь делать. Заранее обговорённые дела закончились, а соображать на ходу ни одна из нас не умела. Меньше всего хотелось смотреть на Серого — наверняка начнёт дразниться за пустой испуг. Но он не стал ни ловить мой взгляд, ни говорить. Лучший друг сжал мою ладонь и от сердца отлегло. Пожалуй, с ним не так уж и страшно.

Летом темнеет долго. Кажется, можно успеть прожить целую жизнь, если вечером выйти на прогулку. Время, когда убрали почти весь урожай — совсем другое. Темнеет резко, точно уставшая от руководства брата-Дня Ночь укрыла землю плащом и спрятала подальше от докучливого родственничка. Вот вроде едва вещи разложили, а уже темень за окном. Заряна и Люба спешно готовились ко сну. Видимо, Любава всё-таки убедила попутчицу, что нужно выспаться, чтобы выглядеть завтра красивыми. Стася в который раз перебирала-пересчитывала бусинки в шкатулке. Заряна, зевая, последний раз дёрнула подругу за руку:

— Да-а-а-а-ашь примерить?..

— Конечно, спи, — Стася погладила неугомонную по голове и Заряна, довольная, уснула.

Серый всё ещё не вернулся. Он в облике болтушки-Эсмеральды совсем немного посидел с нами с вечера и убежал под предлогом «папеньке портянки отнести». Должно быть, времени прошло чуть, и парень просто решил не возвращаться, пока девки не лягут спать, чтобы ненароком не выдать себя. Умом я это понимала, но всё равно тревожилась. А ну как найдёт на свою… голову приключений? А ну как в беду угодит? И, главное, а ну как без меня?!

Едва дождавшись, пока размеренный храп возвестит о беспробудном сне попутчиц, я, пригибаясь, как воришка, юркнула за плотную занавеску, призванную изображать входную дверь. В темноте коридор показался совершенно незнакомым, под ноги, как назло, всё время попадали самые скрипучие доски, а дважды я и вовсе по ошибке чуть не вломилась в чужие комнаты. Из заставленного столиками зала пробивался тусклый свет. Эх, вот я дурёха! Агриппина наверняка начнёт выяснять, куда это я на ночь глядя собралась. А утром, того гляди, наябедничает деду Нафане или, хуже, Любаве! Я невольно передёрнулась, предчувствуя… даже не трепку. Много страшнее — подробные расспросы, к кому бегала, что делала и как меня угораздило. И если на первый вопрос я ещё могла ответить хотя бы самой себе, то два оставшихся мучали мою буйную головушку уже давненько.

Вот не думала, что уже так поздно. На первом этаже никого не было. Узкий высокий столик, за которым Агриппина разливала пиво, закрывал от посторонних глаз дверь в отдельную хозяйкину комнатушку — самое место в тишине и спокойствии разобрать накопившиеся бумаги да перечесть выручку. На столике обнаружилась керосиновая лампа. Именно она и распространяла ровный свет. Нижнюю её часть обвивали хитрые узоры и надписи. Дорогая небось. Дома такой роскоши днём с огнём не сыщешь. Странно видеть подобную ценность в трактире, пусть и не в самом дешёвом. Владельца лампы не было видно, и я решила, её попросту забыли погасить. Никто ведь не обидится, если я одолжу светильник ненадолго, а потом поставлю на место и даже потушу? Но стоило подойти ближе, как небольшая дверца каморки шумно распахнулась. Я юркнула вниз и в ужасе сжалась, пытаясь соответствовать своим размером и видом бесплотной тени.

— Ещё раз свой поганый нос в мой трактир сунешь, без него же и останешься! Ну как узнает кто? — прошипел женский голос, в котором я к огромному удивлению распознала Агриппину.

От прежней доброжелательной хозяйки не осталось и следа. Признаться, даже мне захотелось поскорее вернуться в комнату и спрятаться под одеяло. Причём лучше, если это будет моя комната в родительском доме. Второй голос был мужским. Собеседник Агриппины даже не пытался говорить шёпотом (а может, и не умел) и та постоянно на него шикала.

— Неблагодарная баба! Где бы, интересно, твоя забегаловка была, не отгони я от неё в том году Лиховида с его шайкой? Ты мне благодарна должна быть! В ножки кланяться!

— Да тихо ты! Всех постояльцев мне перебудишь!

— Одно твоё слово, и тихо уже не надо будет, — глубокомысленно сообщил мужчина.

— Тс-с-с-с! У меня муж.

— Боишься, застукает? Так это дело мы быстро уладим. Только скажи, красавица! Мало ли какой случай может прервать жизнь невезучего мужичка. Первого, говорят, медведь загрыз? Горе-то какое! Может, на второго в подворотне грабитель нападёт?

— Ты удивишься, насколько мой нынешний муженёк везуч.

— Так и мы люди непростые! У меня знаешь сколько нужных знакомых! Да и если ночью Тихона кто подушкой придушит, на возлюбленную супругу точно думать не станут. Или всё-таки грабитель в подворотне?

— Соболезную тому грабителю. Иди, любовничек, — перестав шептать, спокойно произнесла Агриппина.

Судя по дальнейшему звуку, на стол полетела тяжёлая монета. Тень пошатнулась, как и моё самообладание. Если собеседники приметят лишние уши, мне несдобровать. Мамочки! Кажется, я только что слышала, как хозяйка дома заказала кому-то угробить собственного мужа. Ещё и деньгу сразу бросила. Ну правильно, хозяйство прибыльное, мужик хилый… Странно, что его жена сама подушкой ночью не придушила, как убивец советовал. Видать, руки марать не охота. Во что же я опять влезла? Не было бы счастья, да несчастье помогло. А если заговорщики меня схватят, да и прикопают под ближайшим кустом? А то и вовсе в отхожую яму кинут — всё одно оттуда воняет, как от дохлятины. А если я не первая в этой яме окажусь?!

Рисуя страшные картины будущего, я отвлеклась и перестала дышать. Когда вспомнила, что без воздуха жить тяжеловато, в комнатушке за столиком скрылась Агриппина, а за её собеседником необъятных, как оказалось, размеров, укутанном в тёмный плащ (как и полагается убивцам!), захлопнулась входная дверь. Лампу унесли и зала погрузилась в такую темноту, что хоть глаз выколи. Я наконец снова начала дышать и на четвереньках поползла к выходу.

Серый, скотина, грыз яблоки за углом.

— А что? Ну люблю я яблоки. Чего сразу драться-то?

Я, только что норовившая открутить другу голову, кинулась к нему на шею.

— Я тебя искала, — ревела я, — а там эти…убивать собираются… и голову оторвать… Потому что в я-а-а-а-аме уто-о-о-о-опят!

Если бы Серый не дружил со мной вот уже три лета, он бы ни слова не разобрал. Собственно, вообще мало кто что-то разобрал бы в моих завываниях.

— Я так понимаю, что утопят тебя, голову открутят мне, причём, по всей вероятности, ты, а убивать собираются кого-то третьего. Собираются или уже убили? — деловито осведомился парень.

— Собираются, — всхлипнула я.

— Кого?

Я утерла сопли рукавом рубахи друга:

— Ти…Тихона.

— Это который муж хозяйки? — я кивнула. — Кто убивец?

— Я видела… слышала, Агриппина с кем-то сговаривалась. Второго не разглядела. Высокий очень. Большой. Мужик какой-то.

— Тебя не заметили? — взволнованный голос.

— К-к-кажется нет, — я потихоньку переводила дыхание, осознавая, что, вроде как, беда и правда миновала. По крайней мере, меня. Чего не скажешь о ничего не подозревающем Тихоне. Бедный-бедный влюблённый художник! Как же он был слеп! Как не приметил, что пригрел на груди змеюку подколодную?! Я снова всхлипнула, но попыталась взять себя в руки, как только заметила жалость на лице Серого. Ненавижу ныть. Ненавижу жалость. Я сильная и независимая, пятерых кошек мне на печь! Я снова заревела…

— А ты тут давно стоишь? Никого не видел?

Серый пожал плечами.

— Это же тебе не дома. Тут город. Постоянно кто-то шастает. Половина — убийцы и душегубы. Эй, да ладно! Я же пошутил! Ну не реви, пожалуйста.

Я изо всех сил старалась успокоиться, но никак не могла сообразить, что надо сделать. Решила начать с простого — выяснить, что я сделать не смогу. Я точно не смогу унять истерические слёзы еще какое-то время. Ладно. Уже что-то. По крайней мере, мне есть, в чью рубашку их прятать. Ещё я точно не смогу сделать вид, что невольно подслушанного разговора не было. Такое как страшный сон поутру из памяти не истирается. И я точно не смогу простить себе, если бедного и ничего не подозревающего Тихона прирежут в тёмной подворотне.

Я живо представила себе картину: Тихон, перемазанный краской с очередного шедевра, идёт ночью по улице. Как он там оказался в поздний час, я пока не решила. В одной руке у него кисти, в другой… Ну, скажем, ночной горшок. Он идёт его опорожнять. Ему дорогу преграждает огромная тень, мужчина останавливается, щурится в тусклом звёздном свете. В руке тени вспыхивает холодная сталь. Несчастный пытается убежать, но, оборачиваясь, видит лишь торжествующую улыбку необъёмной жены. Жизнь любящего мужчины предательски забирает объект его любви. Нет, мне больше нравится по-другому: Тихон швыряет в обидчика ночной горшок, наподдаёт по самому чувствительному месту ногой, кисточкой ударяет в лицо врагу — краска тому жжёт глаза (а она жжёт?) — Тихон разворачивается и бежит, а за его спиной — взрыв, способный похоронить вражескую армию, но скромно ограничивающийся наёмным убийцей. Я удовлетворённо вздохнула, не замечая, что перестала плакать.