Даха Тараторина – Волчья тропа (страница 23)

— А эту, на хмель похожую, сама крутила? Ах, какая брошка получилась! Дай примерить!

Стася давала. И терпеливо распутывала облапанные говорливой соседкой нити. Заряна восхищалась и снова их путала. Сидя рядом, они смотрелись особенно смешно: смахивающая на ворону в человеческом обличье, со смоляной косой Стася и счастливая Заряна, улыбкой рассыпающая веснушки со щёк. С собой Заряна везла криво вышитые платки. Целых две штуки. Ни умения, ни терпения на сложную вязь ей не хватало. Зато она мастерски справлялась с любым зверьём. Стоило перестать есть чьей-то корове, звали Заряну. Из её рук все и всегда всё принимали — добрая примета. Каждый из деревенских мужиков обзавёлся обрезком тряпицы, гордо именуемым "платом от Зари". Две настолько непохожие друг на друга девицы должны бы полезть в драку при первой возможности. Победительницу, прикопавшую побеждённую за огородами, нетрудно было бы понять. Однако Стася с Заряной стали закадычными подружками чуть не с самого рождения.

— Люба-а-а, — неуверенно позвала я. Любава, не прекращая перебирать пирожки, протянула ласковое «мммм?». Вроде как заинтересовалась. — А тебе, того…

— Мне не того, мне этого, — задумчиво отозвалась сестра, — погоди, ты вообще о чём?

— Я говорю, тебе, того, не боязно?

— Отчего бы? Нафаня нас до города ещё затемно довезёт, а там постоялый двор знакомый.

— Да я не о том. Тебе не боязно? Ну как замуж выйдешь?

Любава удивлённо захлопала длиннющими (как у коровы!) ресницами. По её разумению, выйти замуж — конечная цель жизни девки. К этому надо всячески стремиться, а уж попав в круг замужних, двумя руками держаться.

— Ну там… люди незнакомые, в другую семью идти надо будет. И вообще, всё же тогда поменяется! — объяснила я.

— Дурочка ты ещё какая, — умилилась Любава, — чать не в лохматых годах живём, когда хорошего мужа только у богов можно было вымолить. Теперь мы и сами кой-чего стоим. Когда ты видела, чтоб замуж против воли выдавали? Всё по взаимной любви и договорённости. Не домового же просить добра молодца в дом привести? Так даже бабки наши уж не знаю, делали ли[v].

Как раз так и делали. Я знаю, бабушка сказывала.

— По мне, так лучше у домового. По крайней мере, не приведёт какого-нибудь ненормального.

Бабку я помнила хорошо. И за те малые годы, что нам довелось провести вместе, успела полюбить. Лёгкое отношение семьи к её традициям меня злило. Как можно снисходительно усмехаться при упоминании духа дома, когда нужно с благодарностью за кров подносить ему блюдечко молока? Я успела походить по лесу за руку с самой мудрой, как мне казалось тогда и кажется поныне, женщиной на свете. Бабушка Матрёна многое передала дочке и меня тоже научила выплакиваться берёзам, когда что-то не складывается, собирать чабрец, чтобы ничего дитёнка не пугало, папоротник да чертополох, чтобы дурной дух в дом не забрался. Вот только дочка всё больше шутила, отмахивалась от старушечьей науки, а я слушала. С бабушкой мы вязали лук, приговаривая, нет, не заговоры, конечно. Однако ж, что-то такое мы приговаривали. Ныне и не упомню. А мама всё посмеивалась, дескать, всё одно поверья забудутся. Через десять-двадцать зим никто и не вспомнит.

Уже тогда, кроме Матрёны, всего пара старух в деревне упорно молились Макоши на рассвете и подносили хлеба лешему. Бабушка сказывала всё это как сказки. Добрые, хорошие. Но только сказки. Уж и не знаю, верила ли она сама в них. Я вот верила. Сейчас, спустя те самые десять зим, только упрямая баба Софа иногда вспоминает старых богов. Да и то предпочитает помалкивать, не тревожить деревенских, которые и так подкармливают одинокую старушку только по доброте душевной.

Мне впервые… нет, ещё не захотелось, но подумалось, что у меня тоже должны быть дети. Я в дочки-матери никогда не играла, предпочитая чинным прогулкам с тряпичными куклами пробежки с мальчишками наперегонки. Но решила, что детей я точно нарожаю. Когда-нибудь. И точно перескажу им, что говорила бабушка. Не должно всё, что знала она, всё, что теперь, как драгоценность, храню я, умереть.

«А ведь умрёт», — с тоской припомнила я мамины глумные слова: «через десять, двадцать зим». Ничего не останется от страха перед кикиморой и водяным. Я всегда с замиранием сердца переплывала омут на реке. Ну как в этот раз не пропустит? Ну как обидевшийся на редкие угощения, как и собрат-болотник, дух утащит на дно и заставит плясать для него всю оставшуюся жизнь? А на дне холодно…».

Может, не такая уж я и дурочка, как думает сестра. Пока она ведёт речи о цветных сарафанах и блестящих бусах, я вона какую думу думаю!

Нафаня придержал лошадку, и так едва переставляющую копыта и не то решил перемотать портянку, не то переговаривался со скрытым от меня любопытными спинами собеседником. Наконец, старик махнул рукой на телегу и моему взору предстала смутно знакомая девица. Она очень смущалась и прятала лицо в платок, суетилась и пищала что-то про папеньку, который не может её сам отвезти на ярмарку. Что же так настораживает? Нечто странно притягательное и знакомое было в её движениях. И брови вроде приметно хмурились, когда сама она смеялась. И этот нос, немного глядящий вбок я точно уже видела. Я то отодвигалась подальше от нечаянной попутчицы, то пыталась приглядеться.

— Я сама Ельницких буду, — сообщила девица, — папенька уехал на ярмарку ещё вчера, да напрочь забыл свои счастливые портянки. А без них чего он наторгует? Ничегошеньки!

«Ельницкая» трещала не умолкая. Соскучившиеся по беседам с незнакомцами (дома-то все друг друга знали) девки наперебой забрасывали её вопросами. Ельники с нами дружбы не водили, но и открыто не враждовали. Ну как случиться выведать какой секрет? Серьёзные разговоры быстро сошли на нет и сменились более интересными темами: Любава расхваливала яркую, почти цыганскую юбку, и била себя кулаком в грудь, дескать, если это новая мода, то у неё точно такая лежит дома.

Я призадумалась. Во-первых, точно такая юбка и правда уже пятую осень пылилась у нас в сундуке. Во-вторых, даже если не обращать внимания на то, что девка идёт в город одна и пешком (места у нас, может, и спокойные, но, как говорится, с дрыном наперевес поспокойнее будет), с чего бы она оказалась на нашем пути, да ещё почти сразу на выезде из деревни? От Ельников шло две дороги, обе пересекали лес (естественно, еловый) и сходились примерно за четвёртую часть дневного перехода. Одна из дорог вела прямиком через Выселки и соседствующие с нами Проходки, названные так оттого, что многочисленные купцы, проходившие через деревню, неизменно проходили мимо, вторая же пересекала торговый тракт, ведущий от границы нашего славного государства, недалеко от Малого Торжка, то есть, собственно, места проведения ярмарки. И обе дороги были куда как удобнее, чем попытка проломиться через лес насквозь. Однако ж девица выскочила на обочину прямо из него. Не то она попросту блажная и напридумывала себе как торговца-папеньку, так и его счастливые портянки, кои она как раз с гордостью демонстрировала попутчицам, (попутчицы морщили носики, но понимающе кивали), не то…

Вот оно!

Я чуть не кинулась на Серого. Конечно, это был он. Как мне в голову могло прийти, что он упустит столь чудесное приключение? Я было усомнилась ненадолго, но хитрющий взгляд его выдал. Ох как же тяжко мне оказалось не раскрыть хитрость остальным (узнай они мальчишку, пинком выкинули б на дорогу. И правильно сделали б). Нет, теперь я тоже хочу повеселиться.

— А как звать тебя, девица? — невинно поинтересовалась я. «Девица» поперхнулась незаконченной историей о лаптях с кисточками, кои, по её заверению «зуб даю!», должны были быть у каждой уважающей себя модницы уже с начала лета.

— Эмюююээээ…смеиииииральда? — то ли спросила, то ли сообщила девица. — Эсмеральда! — приосанившись, повторила она. То есть он. Сама уже запуталась. Смутившийся было Серый легко выкрутился — По матери цыганка я.

— Ой, а погадай мне! — восторженно завопила я, подсаживаясь поближе. Я смачно плюнула на ладонь, вытерла её, к ужасу присутствующих, прямо о юбку новоиспечённой Эсмеральды и протянула ей ладонью вверх.

Серый брезгливо ткнул в неё пальцем:

— А позолотить ручку? Не, мы за бесплатно гадать не обучены.

Я сунула халтурщику мелкую монетку, валявшуюся в кармане — намедни подобрала на дороге. Удивлённая «гадалка» рассеянно покрутила её в пальцах и уткнулась в руку. Подозреваю, что в моей пригоршне Серый прятал улыбку, а то и сдерживал подступающий хохот.

— Чего знать желаешь, яхонтовая моя? — пропищал он невесть откуда взявшимся цыганским говорком.

Я изо всех сил старалась превратить хищную усмешку в смущённую улыбку:

— Ой, погадай красавица, — вздохнула я, — есть в моей деревне один мальчишка… Жить без него не могу!

Я по возможности неровно задышала и занялась любованием новеньких кожаных сапожек, выпрошенных по случаю ярмарки из маминых закромов вместо поджимающих ноги старых. Вопреки её уверенности «нечего каждый день таскать, ещё сгодятся при случае», вожделенную обувку я получила.

— Так что за мальчишка? — заинтересовалась Эсмеральда.

Я заговорщицки понизила голос, хотя попутчицы нас и так не слушали — щебетали о предстоящем веселии и фантазировали на тему богатых красавцев, кои должны были свататься к ним после поездки толпами.