Даха Тараторина – Волчья тропа (страница 17)

Хоть и не проявлялся пока у парня отцовский ум, норов у него был видный. Слова ему сказать нельзя было против. Старая кормилица и та плохими днями предпочитала не попадаться шумному мальчишке на глаза, но не раз говорила, что хорошая хворостина мигом образумила бы воспитанника.

— Тебе бы жёнку побойчее взять, чтоб глаз с тебя не спускала, — хихикала старая Велижана. — Чтоб думала за двоих, а тебе и с полатей вставать не надо было.

Гринька принимал слова кормилицы за чистую монету и думать не думал, что старуха попросту витиевато называла его дурачком.

Хотя дурачком Гринька не был. Крикливым, нетерпеливым, сумасбродным — каким угодно его можно было назвать, но не глупым. Смекнул же, что собственной славы наживать не придётся — на отцовской вполне можно век протянуть.

— Куда, карга старая, сапоги мои засунула? — злился он с утра на кормилицу. — Держим тебя из жалости, а ты ещё и воруешь, что плохо лежит?

Велижана разводила руками.

— Да как же ворую, милок?! Сам вчера явился к первым петухам. Я и с лавки-то не вставала!

— Зато утром первая подобралась! Небось и хватанула. Сапоги-то хорошие, дорогие!

— А неча в дорогих сапогах сугробы под девкиными окнами месить! — огрызнулась Велижана и выскочила во двор от греха подальше. Будто бы за водой.

Гринька ещё немного поругался, попинал ногами лавки, выудил правый сапог из печурки, припомнив, что сам же его туда ночью и сунул — просушиться. Левый, видимо, показался ему слишком жарким, потому как обнаружился в сенях. Домой Гринька возвращался очень злым — приметил, как от Фроськи по темноте уходил припозднившийся друг. И, главное, всё семейство так радушно гостя провожало, что аж зубы сводит. И, как будто мало Гриньке своих бед, на обратном пути увязался за ним приблудный пёс. Близко не подходил — палкой не достанешь, а на снежки внимания не обращал. Так и вёл до самого дома, разозлив пуще некуда.

Велижана говорила, что с возрастом Гринька пыл поумерит, что год-два парень полютует, а там и одумается. Но с каждым месяцем хозяйский сын становился только норовистее. «О жене пора думать, — заключала бабка. — Жена она завсегда из мужа лишние силы подвыпьет!», а Дивислав хмыкал в усы «какая жена? Мал ещё! Вот семнадцатый годок стукнет и подумаем».

Но Гриньку эти разговоры мало заботили. Он-то знал, что именно ему не даёт спокойно жить: вёрткий тощий мальчишка, второй год живший у тётки Глаши. Явился невесть откуда, познакомиться, как подобает, к деревенским заводилам не пришёл, а ведёт себя как главный. И Фроська ему это спускает — глядит круглыми глазищами, будто он её из прорубя вытянул. Нет, мальчишку определённо надо бить. А то что он?

Более или менее удачного повода расквасить нос Серому Гринька не нашёл, поэтому ограничился требованием извиниться перед заезжим гостем на вечёре, которому, как сказывали бывшие при том, наглец мало голову не проломил. Сам Гринька драки не видел — сидел один в клети, делая вид, что и не интересны ему детские забавы. Обиделся на толпу развесёлых гостей, на бойких девок, вертящих перед ними подолами, на то, что утешить его и позвать на общие игры никто не шёл. Промёрз весь вечер, слушая, как завывает вьюга, только сильнее разозлившись.

— Бить его надо, — веско заявил Гринька верному приятелю Петьке.

Петька захлопал голубыми наивными глазами, точно испуганная девка.

— За что?

— А чего он… — Гринька неопределённо пошевелил в воздухе пальцами, задумался, да снова взбеленился — кинул шапку о землю, наступил ногой. — Гостя нашего обидел, нос расквасил — это раз! Ходит гоголем по деревне — это два. Погоди год-другой пройдёт, ещё и девкам нашим подолы задирать станет, ежели мы ему его место не укажем. Это тебе три.

— Так нормальный вроде парень, — пробасил Петька, пожимая широченными плечами. — Ходит спокойно, никого не обижает. А что к пограниченскому полез, так тот сам виноват — про Фроську нашу ляпнул лишнего, за то и получил. Хороший парень. Мне намедни помог свинью в хлев загнать. Она, собака, стенку подрыла да протиснулась, а я один за ней не угнался. Серый мимо проходил, как шуганёт её! Она, паскуда, с ног меня, правда, сбила, зато в хлев сама так и забилась! С Фроськой, опять, сдружился. Всяко защитник.

Гринька посильнее втоптал шапку в грязный снег, представляя на её месте лицо недруга.

— Знаю я таких защитников! Она с ним по лесу шастает, не боится, а ну как ему в голову что взбредёт? Может, он её честь от других охранял, чтобы потом самому полакомиться сливочками!

— Тьфу на тебя! Экое непотребство говоришь! Негоже девке до свадьбы абы с кем по лесу шастать…

Гринька не собирался отступать, нащупав слабое место:

— Вот-вот! И в комнату к себе она его пускает и ходит под ручку. Ну как он ещё чего потребует?

— Ну так Фроська ж не дура, — неуверенно пробасил детина, уже натягивая рукавицы на здоровенные руки. Драться с Серым не хотелось. С руки, которой он по глупости налетел на озлившегося парня меньше седмицы назад, и не думал сходить здоровенный синяк. Саднивший при каждом движении локоть уныло напоминал, что мирная жизнь куда как приятнее.

— А ну как после Фроськи этому похабнику ещё кто приглянется? Например… — Гринька сделал паузу, якобы раздумывая, хотя прекрасно знал, чьё имя надо произнести, чтобы друг тут же подорвался с места. — Например, Стася?

Петька побагровел, стукнул в сердцах кулаком в стену.

— Пошли, — согласился он. — Надо и правда показать, у кого сила.

Глаша сидела на полатях и, свесив толстую ногу в полосатом чулке, перебирала старые вещи. Вещи были из другой, далёкой жизни. Резной костяной гребень (дорого бы дали за него купцы!), что в детстве подарил отец. Книга со старыми сказками — древнее достояние семьи. Узнай кто, что Глаша её стащила, учинили бы скандал. Да только некому теперь было скандалить, как некому и хранить ветхие страницы. И цветная картинка с начавшей облупляться краской. На картинке были две седых совершенно одинаковых женщины с мудрыми глазами и их дочери, настолько друг на друга непохожие, насколько схожи были матери. Одна — стройная, ясноокая, изящная, уверенно глядящая на художника. Глаша помнила этого мастера. Он был немолод, но с таким восторгом заглядывался на двоюродную сестру, что, и слепой бы приметил. Он польстил ей на картинке. Коса толще, глаза светлее. Даже руки изящнее. Рядом стояла хмурая неуклюжая девушка, выглядящая старше своих лет. Будь она на картине одна, сошла бы за миловидную девку. Но рядом с сестрой, на неё всё одно никто не глядел. И художник не стал особо вырисовывать смоляные брови или глубоко посаженные глаза. Тяп-ляп, главное, туловище обозначил. Одно расстройство эти воспоминания.

По-хорошему, давно следовало бросить вещи в печь, но каждый раз женщина бережно заворачивала их в тряпицу и убирала в сундук. Зачем бередит душу, вспоминая дом, который сама по глупости объявила чужим, она не знала. Но сладкая щемота в сердце, заставляющая порывисто вздыхать, странным образом придавала сил. Не желания счастливо жить, завести семью и друзей, нет. Скорее, напротив, эти силы помогали оттолкнуть, обозлить тех, кто подходил слишком близко.

Она всегда была непохожей на род. Но никто не указывал пальцем, не гнал, не таил злых смешков. А она иногда даже завидовала им. Но быть такой же беззаботной, весёлой, свободной… не могла. Неведомая нить внутри не желала рваться, страх не давал расслабиться. Семья не корила её. И она старалась не ненавидеть их. Однажды даже решила, что сможет быть счастлива. Высокий, статный мужчина с серыми, почти седыми волосами, пришёл в их дом за женой. Глаша была старшей. Это был ЕЁ мужчина. Он был уверен в себе, спокоен, силён. Она почти поверила… Но, конечно, он выбрал не её. Сестра была моложе, красивее. Она не была не открывшим глаз котёнком, белой вороной. Она была лучшей. А мужчина хотел забрать с собой лучшую. Только так семьи могли породниться, только так дети стали бы достойным продолжением рода. Глаша таких детей родить не могла.

После их свадьбы она ушла из семьи. Обосноваться в деревне оказалось намного легче, чем жить в городе. Нужно было только отваживать слишком любопытных и дружелюбных. Не подпускать близко. И она не подпускала. Она не хотела родить детей, похожих на её семью.

Но Макошь[i] та ещё шутница. Ей одной ведомо, зачем к нити жизни несчастной женщины она приплела нить племянника. Конечно, через несколько лет сестра понесла. И родила красавца-сына, становящегося со временем всё более похожим на отца. Да только вырастить его не смогла. Привела, испуганного, израненного, зарёванного ребёнка тёмной ночью. Молила защитить, воспитать. Глаша пообещала присмотреть за мальчишкой, хоть и знала, что никогда не сможет его полюбить.

Она умела ненавидеть сестру. Такую улыбчивую красавицу. Но уставшая женщина меньше всего походила на счастливую мать. Как безумная, она кралась огородами, непрестанно озираясь. И убежала, едва попрощавшись с сыном.

Жива ли ныне? А и не всё ли равно.

А мальчонка прижился.

— Тёть Глаш! — Серый ввалился в дом, принеся с собой свежую прохладу, — я там дров притащил. Надо ещё что?

Глаша испуганно вздрогнула, собирая в кучу и нелепо прикрывая тряпицей свои богатства. Она научилась ненавидеть сестру со временем. Но обещания держала всегда.