Даха Тараторина – Крапива. Мертвые земли (страница 59)
– Иди отцу поклонись! – посоветовал дядька Несмеяныч.
Влас подчинился. Будто во сне он спешился и шагнул к Туру. Уж чего княжич никак не ожидал, так это того, что Посадник крепко обнимет его.
«Пред дружиной рисуется», – заключил княжич.
Что было дальше, Влас, даже пожелай, не вспомнил бы. Вроде Дубрава что-то втолковывал брату, а Тур кивал и недобро посматривал на воинов, словно те провинились в чем. Вроде Свея приглашала на пир в деревню. Вроде и сам пир был, однако княжичу кусок в горло не лез. Он высматривал среди веселящихся тяпенцев пшеничную косу. Тщетно. Навряд Крапива пожелает проводить княжича. Она на прощание уже сказала ему все, что хотела. До сих пор щека зудит…
Праздник в самом деле вышел на славу. Из каждого двора принесли угощение, закрома вывернули, дабы задобрить дорогих гостей. В Старшем доме накрыли длинный стол, каковой вносили для Власа, когда он наведался в Тяпенки впервые. Знал бы княжич, чем обернется та поездка, нипочем бы родной край не покинул…
Любо-дорого было поглядеть, как мужей, явившихся на битву, заманивают в игры веселые девки! Побросав у стола мечи да пики, поснимав кольчуги, вбегали они в хороводы, завязывали глаза да ловили кого придется. А поймав, всласть щупали. Одной девицы не было на пиру. Той, кого сильнее прочих хотел бы словить Влас. А словив, закинул бы на плечо, и поминай как звали.
Но Крапива так и не явилась.
Приглушенные звуки веселия долетали и до двора самого дальнего дома. Однако нерадостно коротал вечер тот, кто слушал их.
Клети в Тяпенках обыкновенно ставили отдельно от основного жилья. Случалось, что после осенних свадеб в них на первое время селились молодые семьи: зимы-то в здешних краях мягкие, не то что на севере! В такой-то клети, пока что пустующей, и обустроился Шатай. Неведомым образом шлях сделал свое жилье схожим со степным шатром. Он натаскал шкур и устроил ложе, у входа смастерил небольшой очажок навроде костра, а вечерами, когда с дневными заботами было покончено, занимался воистину не мужским делом – вышивал. И вышивки те получались на диво хороши! Девки часто прибегали полюбоваться мастерством шляха, а если повезет, то и послушать его пение. А чаще других приходила красавица Ласса. Но нынче Шатай не вышивал и уж подавно не пел.
Срединники обыкновенно спали на скамьях, сундуках или полатях. Шатай же устроился в углу на ложе из шкур и отвернулся к стене. Когда скрипнула дверь, он и не шелохнулся, хотя точно распознал шаги аэрдын.
– Шатай?
Шлях не откликнулся, лишь подтянул колени к груди. Малость помявшись на пороге, Крапива все же решилась приблизиться. Она опустилась на пол с Шатаем рядом и погладила по сгорбленной спине. Одеяло соскользнуло, открыв взору худощавый торс с выпирающими ребрами. Предав племя Иссохшего Дуба, Шатай день ото дня худел и мрачнел, а нынче, помахавшись с тяпенскими парнями, и вовсе походил на умирающего. Кожа натянулась на хребте, казалось, позвонки вот-вот прорежут ее. Или быть может, вовсе не драка стала тому причиной?
– Шатай…
Он дернул плечом, сбрасывая руку.
– Я не хотела… обидеть. Не тебя!
Снова нет ответа. Крапива отсчитывала удары сердца, но ни через дюжину, ни через две, ни через пять шлях не открыл рта. Лишь когда она, вздохнув, поднялась, Шатай проговорил:
– Помнишь, ты сказала когда-то, что боги забыли вложить в шляхов сэрдцэ?
– А ты ответил, что не забыли. Нарочно не стали.
Было слышно, что губы его растянулись в улыбке, но невеселой она была.
– Я ошибался. Если бы боги нэ вложили в мэня сэрдце, оно нэ смогло бы разбиться.
Крапива заскулила провинившейся псицей. Словно пустила хозяину кровь, разыгравшись, и теперь мечтала вернуть все, как прежде. Но раны уже не заживить.
Травознайка легла с Шатаем рядом, обняв его всем телом. Словно чаяла, как лист подорожной травы, заживить рану, что сама же и нанесла. Шлях не гнал ее, втайне наслаждаясь легким касанием и больше всего на свете боясь, что аэрдын отстранится. Спустя время выдавил:
– Я был глуп, когда повэрил, что ты выбрала мэня. Ты нэ хочешь этого сэйчас, нэ хотэла и прэждэ. Ты надээшься, что у нас один отэц и тэбэ нэ придется назвать мэня мужэм. Уходи, аэрдын. Уходи и будь счастлива с этим поганым срэдинником.
Повинуйся она, шлях размозжил бы себе об стену темя. Он гнал ее потому лишь, что быть рядом, любить и не получать любви в ответ так же мучительно, как валяться, подыхая, возле родника и не пить из него.
Но вместо того, чтобы послушаться, Крапива сильно-сильно прижалась лицом к его спине и сказала:
– Мне жаль, что обидела тебя.
– Нэ жалэй, аэрдын. Жалэют жалких.
– Ты мне больше чем муж, Шатай. Ты мне брат. Семья моя.
Никак почудилось? Быть не может, чтобы аэрдын произнесла то, что он услышал. И уж точно быть не может, чтобы подобные слова принесли облегчение! Это все насмешка усталого разума!
– Нэт у мэня сэмьи. Эсли твоя мать помнит вэрно, тот, кто породил мэня, сам заслуживаэт смэрти.
– Если моя мать помнит верно, он и меня породил.
Шатай не плюнул на две стороны потому лишь, что плевать в клети не следовало.
– Я нэ знаю имэни того, чья кровь тэчет в моих жилах, но я нэнавижу эго и убью, эсли когда-то встречу.
– А я буду с тобой рядом, – сказала Крапива. Сказала тихо, но после вдруг сорвалась на крик, чая хотя бы так доказать: – Я не могу назвать тебя мужем. Но я люблю тебя!
– Сильнээ, чем этого срэдинного сына козы? – ревниво уточнил шлях.
– Сильнее, чем кого бы то ни было!
– Тогда почэму ты… с ним… Там?!
Он умолк, не в силах произнести страшное. Шлях не смеет приказывать женщине: сестре ли, матери, жене. И уж точно он не смеет указывать ей, кого одаривать своей лаской. Ревность неведома сынам Мертвых земель! Но все же шлях ревновал…
Крапива взвыла. Она и сама бы не прочь узнать ответ…
– Дура потому что! – выпалила она. – Дура безвольная! Он пришел, а я… не смогла прогнать его.
– Потому что эго ты тожэ любишь.
– Нет!
Он повернулся к ней лицом. Серые глаза встретились с синими. Отчего же прежде ни Шатай, ни Крапива не замечали, как они схожи?
– Ты слышишь травы, аэрдын. Но так и нэ научилась слушать сэрдцэ.
Сухие обветренные губы Шатая коснулись ее темени.
– А ты как будто слышишь!
– Я слышу, – ответил Шатай. – Я вэдь брат тэбэ.
Влас полнился силами. Вот только давала их не жирная пища и не хмельной мед, а жгучая ревность. Стоило подумать про шляха с Крапивой, остающихся в Тяпенках, поднималась из живота животная ярость. Глупая девка будто выбросила из головы резню, что учинили степняки. Принимала пищу из Шатаевых рук и тихо улыбалась, слушая вечерами его песни. А пел шлях так, что даже у княжича сердце сжималось.
Каковыми станут эти песни, когда третий лишний покинет деревню? Когда перестанет мешать двум влюбленным и те соединятся, как подобает мужу и жене? Быть может, шлях вспомнит о том, кто он по рождению, и станет жесток? Ну как ласки только в песнях да сладких речах и останутся, а сам Шатай станет, к примеру, бить жену, как часто водится у срединников? С этими невеселыми думами Влас выскочил из Старшего дома.
– Куда? – крикнул вослед дядька.
Но княжич только рукой махнул:
– Не до тебя…
Он долго стоял на крыльце, опираясь плечом о резной столбик с ликом обережного духа на нем. Дождь набатом бил по стенам и крыше, холодные брызги летели в лицо, но не остужали пыл.
Ветер переменился и дул со степи. Тревожный ветер. Запах напомнил о полученных ранах, и шрамы, залеченные колдовством Байгаль, заныли, как свежие. Но эта боль ничто в сравнении с той, что накрыла Власа, когда он подумал о том, как Крапива ляжет под своего мужа и что тот станет делать с нею. Княжич зажмурился, чтобы истребить видение, но то лишь стало ярче.
Он сбежал со ступеней и запрокинул голову, подставляясь дождю. Капли стекали по шее и катились за ворот, волосы намокли и прилипли к щекам. А видение все не исчезало…
Много пригожих девок жило в Тяпенках. Дочь Матки, которую та надеялась сосватать княжичу, хороша, да и прочие радуют глаз… Одна такая, со смоляной косой, выглянула в щелочку и позвала:
– Господине… Тебя Тур Несмеяныч кликнул…
Влас оглянулся, и девка мигом покраснела. Тоже ведь недурна собой. Темные очи, коса в руку, платье облегает стройный стан. Отчего же глядит Влас на нее, а видит… другую?
– Княже?
Влас широко улыбнулся и как бы равнодушно спросил:
– А что, девка… как тебя там?
– Свекла, господине… – Щеки ее вспыхнули пуще прежнего – и верно Свекла.
– Свекла… Поехала бы со мной молодшей, кабы позвал?
– Шутки шутишь, господине…
– А если и так? Отвечай.