Даха Тараторина – Крапива. Мертвые земли (страница 48)
– Добро. Мы отправляемся на запад в полдень, и не вижу худого, если путь ляжет через границу. Даю тебе слово, Стрепет, что вырежу всех, кто посмел оскорбить тво… – Змей нарочно выделил слово: –
Стрепет вмиг постарел, осунулся. Из темных глаз пропала жизнь, а свалявшаяся борода повисла мокрой тряпкой. Он положил ладони перед собой и, превозмогая боль под ребрами, наклонился вперед. Чело коснулось рук, и внутри что-то оборвалось. Стрепет вытолкнул из самой груди:
– Да будэт так… вождь.
Забота шляхов о чести всегда забавляла Змея. Своих людей он воспитывал иначе: будешь покорен – получишь награду; ослушаешься – отправишься кормить смрадников. Ему не было дела до того, кто и почему нанес Иссохшему Дубу оскорбление. Куда важнее было наградить воинов, примкнувших к нему добровольно. Да и потешить себя битвой не помешает…
Однако что-то после разговора со Стрепетом тревожило Большого Вождя. Нет, новое племя слишком мало, чтобы нести хоть какую-то угрозу. И обманывать они тоже не станут – не позволит пресловутая честь. Отчего же что-то бередит сердце?
Змей долго разглядывал стену дождя в том направлении, в котором скрылись Стрепет и Брун, но не получил ответа. Скоро шляхи вернутся вместе с соплеменниками, примкнут к войску, и уже вместе они двинутся на новую землю, отделенную пока что от Мертвой границей. Предстоящая битва горячила кровь, взбудораженное тело жаждало действия, и Змей не стал отказывать себе в удовольствии. Оставив за главного Шала, он отправился к рабыням.
Из шатра не доносилось ни звука. Прежде бабы голосили, если кто-то из них расплачивался за глупость, но нынче усвоили, что Змей не любит криков, и оплакивали сгинувшую подругу тихо. Вождь кивнул сторожам и зашел внутрь.
Ясно, что навстречу ни одна из женщин не кинулась. Напротив, сжались в комочки, каждая надеялась, что ее сегодня минует честь возлечь с господином. Однако принуждать еще кого-то у Змея желания не было. Хотелось ласки и покладистости… Он безошибочно ткнул в приглянувшуюся рабыню:
– Лада-ладушка, чем сегодня меня порадуешь?
Рабыня поднялась, а остальные едва слышно выдохнули.
Чем она привлекала его больше прочих, Змей и сам не ответил бы. Красотой? Когда-то рабыня и впрямь была хороша, но годы взяли свое. Ладу Змей возил с собой уже давненько, ни одна из шляшенок, угнанных с нею вместе, не дожила до нынешнего времени. А эта вот, смирная и покорная, все не умирала. Быть может, именно ладным характером она тешила хозяина? Да нет же, ему, напротив, нравились дерзкие невольницы, с которыми можно сразиться, прежде чем взять. Лада никогда не царапалась, не подавала голоса, пока ее не спросят, и исполняла каждый приказ, будь он сколь угодно отвратительным. Раз, пожелав испытать покорность женщины, он велел ей ублажить десять своих воинов разом. Надеялся поглядеть, как изголодавшиеся мужи покалечат, а может, и убьют ее… Лада и не пикнула, когда ее окружили крепкие мужи. Лишь глядела на Змея, стоящего поодаль, и ждала. Дождалась: вождь сам не позволил свершиться расправе и по сей день гадал, отчего поступил так. Уж точно не из любви – с этим проклятием Змей знаком не был.
Лада подошла, робко улыбнулась и взяла его за руку. Потянула к вороху подушек, брошенных в шатре именно ради такого случая, уложила и взялась за пояс. Освободив господина от штанов, склонилась над пахом.
– Нет, не так.
Брезгливостью Змей не страдал, и то, что Лада с вечера ублажала ближника, его не заботило. Но хотелось иного.
– Твоя воля, господинэ…
Лада растянулась рядом и задрала подол юбки. Лицо ее оставалось безучастно, как и тогда, когда она стояла на коленях перед Шалом.
– Нет.
Рабыня встала на четвереньки.
– Тьфу, дурная баба!
– Чего жэ ты желаешь, господинэ?
– Сядь.
Она подчинилась и села на пятки, так как хозяин не любил, чтобы рабыни по-шляховски перекручивали ноги. Змей брезгливо осмотрел ее, но не нашел, к чему придраться. И тогда, поддавшись наитию, положил голову на колени Ладе и велел:
– Волосы мне чеши.
Та закаменела, но выполнила и это. Кто-то из женщин подал гребень, зубцы скользнули по волосам, слишком светлым для шляхов.
Скоро неясная тревога оставила Змея, он задремал и, разомлев, спросил:
– А что, Лада-ладушка, доноси ты мое дитя, сейчас чесала бы его так же?
Рука рабыни дрогнула, гребень вырвал несколько волосков.
– Того нэ вэдаю, господинэ… Если бы ты приказал, да.
Змей довольно хмыкнул. Многие рабыни ходили брюхатые после ночей с ним, но ни одна не разродилась. Месяц-два, самое большее – полгода, и чрево выталкивало из себя еще не сформировавшееся чадо. Змей не поднял на руки и не оплакал ни одного из них, потому что сам сделал все, чтобы его семя сгнило. Сам пришел к лесной ведьме. Давно, еще в других землях. Сам потребовал зелье, что оборвет его род. Так и вышло.
Лада носила под грудью дитя дольше всех. Почти восемь месяцев. Тогда в первый и в последний раз в жизни Змей ощутил что-то, но был то страх или счастье, так и не понял.
Конечно, она извергла из себя мертвое дитя. И убивалась так, что Змей даже не стал наказывать рабыню за побег: гонимая болью, она ухитрилась обойти караульных и отдалиться от лагеря. Когда же ее, окровавленную, отыскали, ребенка уже не было, а вокруг нашли лишь следы лап большой дикой кошки.
Глава 18
Степь жадно пила воду, а дождь все не прекращался. Горячий источник покрылся рябью, по камням струились ручьи, и даже закуток меж валунами, где на ночь схоронилась троица путников, лишь немного укрывал их от влаги. Однако дождь был теплым, поистине летним, и спалось под его перестук славно.
Имелась и еще причина, по которой Крапива выспалась так, как прежде не случалось. Если уж совсем честно, то две. Одна лежала с правого бока, обнимая девку обожженной рукой, вторая сопела ей в живот, устроив на нем свою голову. Шатай, побродив полночи по округе, унял злость и вернулся в лагерь, чудом опередив разразившийся ливень. Застал ли он травознайку с княжичем, не признался, но спать лег со всеми вместе. Быть может, для тепла, а может, и для того, чтобы Влас не сильно радовался.
Травознайка чудом не заорала. Яркие бесстыдные образы пронеслись перед внутренним взором, память услужливо подкинула ощущения и звуки, а телом вновь завладела истома.
Ведьма Байгаль не ошиблась, колдовством склоняя ее к распутству. Рожаница услышала самую древнюю из молитв, Мертвые земли начали оживать. Невелика цена – честь одной-единственной девки ради спасения целой степи. Навряд Крапиву, порченую распутницу, кто теперь возьмет замуж, гордый шлях уж точно побрезгует. А ведь Влас наверняка начнет хвастать. Наперво над Шатаем издеваться, а там и на все Тяпенки разнесет: уломал-таки упрямую девку. А того хуже, что наверняка дойдет до матушки…
Крапива попыталась высвободиться, но княжич сильнее стиснул объятия и велел:
– Даже не думай двигаться.
– Почему это?! – возмутилась девка.
– Потому что… – Влас тронул губами ее шею. – Потому что хорошо.
Простая ласка смутила Крапиву. Ладно ночью, когда не видать ни зги, да наслушавшись колдовских песен… Тогда она будто бы была и не собой вовсе… Но нынче пьяное бесстыдство исчезло, а Влас не желал прекращать начатое. Его поцелуи спустились к груди, и Крапива охнула:
– Прекрати!
Ясно, после такого проснулся и Шатай. Лохматый и встопорщенный, он подскочил, ударившись маковкой о низкий свод их укрытия, покраснел, побледнел и снова покраснел, узрев непотребство. Шлях шарахнулся, но тут же передумал, осознав, что тем самым лишь поможет поганому срединнику.
Влас же, не теряя времени даром, продолжал ласкать свою добычу. Крапива потянулась прикрыться, но он ловко перехватил ее руки в запястьях:
– Куда? Попалась…
Ее возражения захлебнулись влажным поцелуем.
– Пусти ее! – взревел Шатай, бросаясь на соперника.
Но места в их закутке было немного, и все, что сумел сделать шлях, это снова прижаться к Крапиве.
Влас промурлыкал, не отрывая от девки мутного взгляда:
– Не мешал бы. Она вроде и не против…
Тогда Крапива поняла страшное: она и впрямь не против. Стыд перемешивался со страхом, а жадные ласки княжича горячили чресла. Часть ее хотела кинуться в воду с головой да и утопиться, другая же часть предлагала прежде повторить содеянное, и, быть может, не раз…
– Аэрдын нэ хочэт тэбя! Уйди!
Не отрываясь от Крапивиных губ, Влас поднял на Шатая горящий взгляд. И коли взглядом можно было б испепелять, так и случилось бы. Когда он отстранился, чтобы глотнуть воздуха, Крапива прошептала:
– Влас, прекрати… Хватит…
– Ты разве не сама пришла ко мне ночью? Я обещал не прикасаться к тебе, пока не попросишь. Но ты попросила.
– Я не… Шатай!
Надеялась ли она на защиту или на то, что стыд затушит зарождающийся пожар, но ошиблась в том и в другом. Шатай сжал Крапиве плечо – уволочь подальше от княжича, к которому сдуру сам ее и отправил. Травознайка зашипела от боли, а Влас оттолкнул шляха:
– Не умеешь – не берись!
Легкие поцелуи заглушили боль.
– А ты нэ мэшайся! Аэрдын вчэра сначала пришла ко мнэ, если хочэшь знать!
– А ты что?
– А я… – Шатай запнулся. – Я убэжал…
Влас рассмеялся:
– Ну и дурак!
Таким потерянным и несчастным стал Шатай, что раздираемое на части сердце Крапивы дрогнуло. Она притянула его к себе и погладила по щеке.