Даха Тараторина – Крапива. Мертвые земли (страница 39)
Она раскинула руки в стороны, вспарывая кокон изнутри, и из зарослей крапивы полился свет. Он заполнил собой шатер, вспыхнули невидимые мухи, что мучили слух, пол заместо мягких подушек и ковров покрылся сочной зеленой порослью.
А оглушающий рой сменился песней.
Изумрудные листья побегов превратились в диковинный узор и потекли по коже, как река по плодородной земле. Колдовской кокон, что всегда был с нею. Дар или проклятье…
Аэрдын осторожно опустила босые ступни на мягкий зеленый ковер, и травы прильнули к ней, как к живительному источнику. Травы тоже пели, громче, чем когда-либо слышала травознайка. Оттого что теперь рой страха… нет, не пропал, но звучал тише, чем песнь-молитва земли.
– Где они?
Байгаль показала зубы, но теперь в жуткой улыбке не было насмешки.
– Кто же?
– Мои… мужчины. Где ты спрятала их?
– Я не держу. Забирай. Если… сможешь.
Что было дальше, не сказал бы никто, кто не встречался со степной ведьмой. Да оно и сама Крапива усомнилась бы. Шатер никуда не делся, но вместе с тем пропал. И сама травознайка тоже вроде осталась стоять, но будто бы лишилась тела. Влас, что возник пред нею, не видел и не слышал лекарки. И навряд откликнулся бы, даже явись она во плоти. Потому что верхом на княжиче сидела… Байгаль?
На миг она приняла тот облик, в котором видела ее Крапива, и лекарка едва не извергла нутро от отвращения:
– Как можно?! Ты же ребенок…
Ведьма откинула голову назад в бесстыдном наслаждении:
– Я такая же, каковой была ты, когда дар проявился…
Крапива зажмурилась:
– Нет-нет-нет…
Проклятье настигло ее, когда девка уронила первую кровь. Иные сразу после искали жениха, но не Крапива. Крапива выслушала от матери о том, как распутна и бессовестна. О том, что в эдакие дни надобно прятаться от людских глаз. О том, что стыдно должно быть, коли какой муж поймет, что вошла она в лета…
Облик Байгаль сменился. Теперь княжича ласкала женщина, прекраснее которой невозможно представить. Она извивалась на нем, терлась бедрами, поднималась и оседала, сжимая груди. А Влас глядел на нее так, как прежде глядел только на Крапиву, и угли тлели в его очах.
– Хватит, не тронь его!
Женщина припала к его груди, и лик ее исказился кошачьими чертами.
– Ты не дашь ему того, что дам я. Ты не захочешь.
Старуха, дитя и снова женщина, сотканная из огня и желания.
– Отпусти!
– Разве держу? Разве против воли он отдается мне?
Угли в темных глазах… Крапива так боялась этого пламени, но теперь, когда оно сжигало кого-то другого, нестерпимо холодно стало ей. Влас глядел на Байгаль так, как прежде на Крапиву. Так, как ни на кого другого не должен.
Страх, сковывающий травознайку долгие годы, нашептывал, что лучше бы оставить княжича в покое. Ну как нашел он ту, которую искал? Ту, что не боится сгореть в его пламени, что сама ответит с таким же жаром? Страх никуда не делся, но Крапива отбросила его и двинулась вперед:
– Я запрещаю тебе! Влас!
Прежде чем она коснулась его загорелого плеча, видение растворилось. Теперь пред нею сидел Шатай. Шлях улыбался дурной улыбкой и слегка покачивался из стороны в сторону под колыбельную Мертвых земель. А за его спиной сидела, оплетая юнца паутиной седых волос,
– Я с тобой, сынок. С тобой. Уж я-то не брошу…
Старуха шептала ему, а глаза шляха туманились поволокой. Крапива позвала:
– Шатай!
Байгаль глянула на нее из-за плеча пленника:
– Зачем он тебе? Он сделал все, чего ты желала. Ты можешь спасти того, второго, и вернуться домой. Оставь мальчика… мне. Он станет мне сыном.
Тонкие морщинистые пальцы впивались в его торс, казалось, вот-вот прорежут рубаху. Седые волосы оплетали, проникали под кожу, намертво сращивая мать и сына. Шатай улыбался.
– Нет! Ему больно!
– Не больнее, чем рядом с тобой, девочка. Сын Мертвых земель не нужен тебе. Признай, что лишь играла с ним. Признай и отпусти.
– Неправда… Я… не хотела!
– Но сломала его.
– Я бы сдержала слово!
– Ему не нужно твое слово. Он хотел твоей любви. Он ведь пугает тебя. Признай.
Пугает. Как и Влас. Как любой мужчина, которого встречала на пути запуганная девочка. Крапива твердо ответила:
– Страх не пропадет никогда. Но решает не он. А я.
– И что же ты решишь? Кого спасешь от тьмы?
Они оба были рядом и вместе с тем невыразимо далеко. Протяни руку – и коснешься… Каждый со своим одиночеством.
Крапива облизала пересохшие губы. Узор из листьев крапивы пощекотал ей кожу.
– Я не буду выбирать. Я забираю у тебя обоих.
Ожил узор, ожили травы под ногами, ожили семена, покоящиеся глубоко под землей. Травознайка протянула руки, и зеленые побеги кольцами спустились с них и потянулись к мужчинам – шляху и княжичу. Одной Рожанице ведомо, сумеет ли она вытащить хотя бы одного… Но если бросить второго, то и самой выбираться нет смысла.
Изумрудные плети преодолели границу меж сном и реальностью. Они пробились сквозь Пустую землю, сквозь колдовской морок, сквозь страхи. Пробились, чтобы позвать.
Шатай улыбался, когда зеленый побег прорвался сквозь толщу ковров. Резные листья казались знакомыми, но вспомнить никак не выходило… Он потянулся к ростку, но руки, словно подвешенные кем-то на ниточки, не слушались. Он потянулся снова, и незримые путы натянулись под кожей.
– Она никогда не полюбит тебя. А я уже люблю, – шепнула ему Байгаль. – Останься!
Она… Она… Та, что не полюбит… Шатай распахнул глаза и вскрикнул:
– Аэрдын!
Прекраснейшая из всех, кого он встречал. Желанная, горячая, податливая. Эта женщина ласкала его и дарила всю себя. Но Власу было холодно. Стройные бедра и гибкий стан, блестящие волосы, укрывающие высокую грудь… Что еще нужно?!
Княжич глядел на нее, но не видел. Силился отдаться, но будто сам себе боле не принадлежал. Тогда кому?
Изумрудная плеть протянулась по подушке возле его виска. Влас мотнул головой, но резной лист крапивы назойливо льнул к щеке. Крапивы…
– Крапива!
Он резко сел, и степная ведьма кубарем скатилась с него, приземлившись на четвереньки, как ловкая кошка.
– Крапива… – повторил Влас.
Глава 15
Они очнулись все трое разом, лежа вповалку на подушках в юрте Байгаль. Сама ведьма сидела у очага и, несмотря на жару, грела у углей ладони. Серая пуповина тянулась вверх, но у дымного окошка делала петлю и складывалась в причудливый узор, напоминающий то стоящее на холме дерево, то бегущую волчицу, то кланяющуюся ветру пшеницу. В очаге бурлило зелье, и от терпкого запаха его делалось дурно и весело.