Даха Тараторина – Крапива. Мертвые земли (страница 27)

– А я повэрил, что ты и правда… Будь по-твоему, аэрдын.

С одной здоровой рукой Шатай забрался на камень ловчее, чем Крапива с двумя. Наперво лекарка проверила, дышит ли княжич, и на миг показалось, что нет. Сердце сжалось, когда пальцы не нащупали бьющейся жилки. Как дорого травознайка дала бы за то, чтобы еще раз услышать насмешливый голос…

Влас тяжело вдохнул и поднял веки.

– Что, ни одной ночи без меня не можешь? – выдавил он.

Она и не поняла, почему кинулась Власу на грудь. Слезы покатились по щекам, а горячую кожу княжича хотелось покрывать поцелуями, залечивая раны.

– Дышать… – прохрипел Влас, и Крапива, опомнившись, разомкнула объятия. – Что же это, ты меня только умирающего ласкаешь? Я эдак недолго протяну…

Крапива и без его насмешки покраснела хуже бурака, благо в темноте никто не разберет. А уж о том, кого и почему ее проклятье жалит, и вовсе решила не думать.

– Шатай, дай нож!

Шлях словно ото сна очнулся. Протянул оружие и неотрывно следил, как лекарка бережно срезает путы.

– Помоги поднять его.

Влас, хотя и знатно отощал за дни в степи, да и до того не был излишне в теле, оказался на диво тяжелым. Крапива едва приподняла его торс, а о том, чтобы доволочь до коня, не могло быть и речи. Шлях не шелохнулся, и пришлось позвать его снова:

– Шатай!

О том, как выбирались беглецы из лагеря, говорить стыдно. Не иначе сами боги скрывали их от дозорных. К счастью, поднялся ветер, едва не сорвавший навес Стрепета, и многие кинулись его укреплять. Шатай взвалил княжича на закорки и, поймай его кто за эдаким непотребством, предпочел бы живым уйти под землю. Но с одной рукой иначе было не управиться, и он шел, проклиная собственную глупость и ту ночь, когда заглянул в окно тяпенской избы.

Ковыль мягко шуршал, пряча их следы, а сверчки заливались особенно громко, будто нарочно заглушая тихий шелест шагов. Степь вдруг перестала быть мертвой: она переливалась серебром звезд и порхала мотыльками у рыжих костров, скреблась мышами и хлопала крыльями сов. Громкой была ее песнь, куда там за ней услышать побег!

Крапива понадеялась, что и правда скинула Лихо с шеи, да не тут-то было! Когда ночь очертила темный силуэт навьюченного коня, Шатай замер.

– Что случилось?

– Конь нэ один.

И верно: силуэт раздвоился.

– Так хорошо ведь. Нам нужен был второй!

Шатай, в отличие от травознайки, в подобную удачу не верил. Даже своим любимцам боги не подносили подарки на ложке к самому рту, что уж говорить об их троице… Поэтому, когда из ковыля вырос человек, Шатай мало не обрадовался. Вот теперь-то все худо! Вот теперь все идет, как он и предсказывал!

Кривой, а это был именно он, недобро посмотрел единственным глазом на соплеменника. Шатай едва не скинул свою бездыханную ношу наземь, чтобы не позориться, но отчего-то не стал. Честь он уже потерял, так к чему теперь держаться за гордость?

Вот и все. Краткий миг радости, когда травознайка поверила в спасение, минул. Сейчас шлях свистнет, сбегутся дозорные… Убьют ли их на месте или оставят на солнцепеке, как Власа? И продолжат ли чтить обычай, или жизнь Крапивы тоже оборвется здесь?

Кривой цокнул языком и заговорил так тихо, что речь терялась в шуме ветра.

– В былые врэмэна, – сказал он, – я их помню, но ты, Шатай, уже нэ застал… В былые врэмэна, если в плэмени случался раздор из-за женщины, могла начаться бойня. Чтобы избежать ее, стэпи оставляли подарок. Никто нэ прикасался к жэнщинэ, но копали яму. И вэлели ей спуститься на дно. А послэ закидывали зэмлей. На повэрхности оставалась лишь голова, и смрадники могли клэвать ее. Тэх, кто учинил раздор, заставляли смотрэть.

У Крапивы горло перехватило, словно уже сейчас душили ее Мертвые земли. В ушах звенело, ноги подрагивали: беги, не стой! Но она лишь шагнула ближе к Шатаю с Власом. И верно, она принесла раздор в племя, но, случись пережить последнюю ночь в Тяпенках вдругорядь, снова села бы на шляховского коня.

– Ты нэ тронэшь ее, – прорычал Шатай, и Кривой хмыкнул почти одобрительно.

Крапива облизала пересохшие губы:

– Пропусти нас. Мы не хотим никому чинить зла.

– Драгу и Оро тоже?

Шатай вздрогнул:

– Они стояли у мэня на пути. Как и ты сэйчас, старик.

Кривой поднял безоружные руки, но не обманул этим никого: хоть и старый, а выхватить клинок он мог быстрее, чем иной юнец.

– Мнэ они нэ нравились, – сказал он. – А ты нравишься. И твоя жэнщина тоже. – Кривой безразлично повернулся к ним спиной и двинулся к своему коню. Взял его под уздцы и подвел к Шатаю. – Корми его досыта, – велел он и передал поводья.

Княжича удалось худо-бедно закрепить в седле, и к нему подсадили Крапиву. После Кривой отошел в сторонку и стал смотреть, как Шатай вспрыгивает на своего скакуна.

Сначала кони пошли тихим шагом, дабы не поднимать шум, и Шатай успел оглянуться на лагерь в последний раз. Кривой стоял, скрестив руки на груди. Он коротко кивнул Шатаю, и тот склонил голову в ответ.

Глава 11

Едва ли Влас мог вспомнить, что привело к первому унижению в его жизни. Кажется, он сам, взбешенный, кричал что-то отцу. Возможно, про то, что тот видеть не желал супругу, не то что прикасаться к ней. Или про то, что воинство насмехается над Посадником, неспособным приструнить собственную жену. А может, про то, что Влас надеялся… нет, молился всем богам о том, чтобы Тур не был с ним одной крови.

Он уже забыл, за что получил, но зато навсегда запомнил ее – звонкую, хлесткую пощечину. Не столько боль унизила юного княжича, сколько то, что удар видел весь двор. И никто, даже матушка, не вступился. Она и прежде старалась не глядеть на сына, словно отдала его Посаднику в откуп. Чуяло сердце, что не заменить ей Туру первую, покойную жену, принесшую трех дочерей. Сумей соперница наконец выносить мальчика, и ей, Прекрасе, вовсе не нашлось бы места в княжьем тереме. Но Тур ждал наследника и ради него женился вдругорядь.

Долгожданный сын не принес счастья в дом. Тур был холоден с ним, не брал на охоту, не учил держать меч. Лишь на людях улыбался и деловито басил, как передаст Власу все, что имеет. Власа считали любимцем Посадника. И лишь сам Влас знал, как отец его ненавидит.

Воспитал его Дубрава Несмеяныч – младший брат Тура. Воспитал как родного, ведь своих детей так и не завел, хотя и сказывал, что хотел бы. Он объяснял, как драться, учил, как поставить себя среди нахальных сверстников. Он же дал совет, как быть с девками, когда пришел срок.

Влас стал таким, каким хотел видеть его отец. Нет! Влас стал лучше! Отроки сражались за право войти в его дружину; первые красавицы льнули к нему; купцы советовались, с кем вести торг; даже Несмеяныч однажды пробурчал, что вырастил достойного воина.

Но отцу все чего-то не хватало. Привези Влас из Тяпенок добрые вести али голову вождя шляхов, быть может, тогда… Но наследничек оплошал. И что того хуже, оплошал и выжил. Вернуться к отцу с позором, снова получить унизительную пощечину? Нет уж, лучше не вернуться вовсе.

Поэтому, лежа животом поперек седла, отдаляясь от племени Иссохшего Дуба, приговорившего его к смерти, он не ликовал. Напротив, Влас равнодушно глядел на покачивающиеся в такт движениям коня руки и, наверное, впервые искренне молился: «Хозяйка Тени, я не раз возносил тебе требу. С твоим именем на устах я поил клинок рудою. Я и сам не робел пред ликом твоим. Так неужто недостоин уйти с гордо поднятой головой? Неужто не заслужил гибели в бою?»

Влас не умирал. Измученный, искалеченный, опозоренный. Снова и снова хлебал он бесчестье. Столько, что и проглотить был не в силах. Не иначе судьба глумилась над ним, проверяя, сколько еще надобно добавить княжичу, чтобы тот переломился.

А с ним рядом сидела упрямая лекарка. Та, что отгоняла от него Тень, залечивала раны, отпаивала зельями. О, как же он ненавидел эту девку! Ее наивные синие глаза и неумелую улыбку, кожу, гладкую как шелк…

Конечно, она влюбится в шляха. Пригожий мальчишка, что поклоняется женщине наравне с Рожаницей. Поющий, что не прикоснется к ней против воли, ничего об удовольствиях не знающий и потому не жаждущий их.

Влас был таким же когда-то. До того, как впервые возжелал близости. То была чернавка матери, дородная девица чуть старше самого Власа. Он не мог выкинуть из мыслей ее крутых бедер и груди: подглядел, наученный дядькой, когда та пошла в баню. Влас был глуп. Он пел ей песни, как Шатай Крапиве. А потом увидал, как один из дружников отца нагнул ее посреди кухни. А после кинул монетку, и чернавка быстро спрятала ее за пояс.

Дубрава Несмеяныч знатно расхохотался, когда белый как полотно Влас явился к нему и потребовал научить, как победить соперника в поединке.

– Ради бабы, говоришь? – Дядька подкрутил усы и, тяжко вздохнув, сел. – Дай-ка я тебе кое-что расскажу о бабах…

Совет, данный Дубравой, долго выручал княжича. Печатный пряник али драгоценные сережки – ключ к сердцу самой неприступной красавицы. Вот вроде и робеет, стоит позвать ее на сеновал, а надень на запястье наруч с каменьями – и сама задирает юбку.

Чернавка стоила всего-то серебруху. Влас тогда швырнул монету на пол и приказал:

– Раздевайся.

Девка, не моргнув и глазом, подобрала денежку и скинула понёву.

– Дальше раздевайся.

Дождавшись, пока на ней не останется ни лоскутка ткани, Влас велел: