Даха Тараторина – Хозяин болота (страница 6)
Одно дело — крикнуть в сердцах, совсем другое — следовать обещанию.
Для матери и отца Ива уже успела подобрать все слова, какие могли убедить упрямцев, да всё одно осталась с носом. Что ещё сказать родичам, которые праздничное угощение приготовили да двор украсили кислицей, оберегающей счастье влюблённых?
Уж и соседи начали собираться и потихоньку повязывать в волосы цветные ленты, и стол, выскобленный нарочно для сегодняшнего дня, вынесли на улицу да покрыли скатертью. Лелея с супругом хитро переглядывались и всё шептались, хихикая и косясь на окно, выходящее из светлицы дочери.
Отец ходил гордый, вразвалочку: последнее дитё из дому сговорил, да как удачно! Не абы за кого, а за мастеровитого кузнеца, к которому нарочно приезжают из соседних деревень! Даже братья Бойко и Ранко приехали, хоть и не ждали их раньше свадьбы. И тоже держались гоголями, будто это их заслуга, что к сестре сватаются.
Ива смотрела из окна на собирающихся людей и всё больше страшилась. Как выйти к матери, как высказать, что на сердце?
Раньше бы решилась, нашла в себе силы сознаться… А теперь что? Позорить родичей перед всеми Клюквинками? Признать, что не только свою честь не сберегла, но и священное празднование урожайной ночи насилием оскорбила? Решительность развеялась как сон.
Ива бессильно присела перед большим, до самого пояса отражает, зеркалом — отцовский подарок на сватовство. Резная рама заключила в ловушку бледную девушку с болезненно-алыми горячечными губами. Невеста провела было гребнем по волосам, прихорашиваясь, но вдруг с таким отвращением отбросила, точно это он повинен в бедах. Не глядя, нахлобучила куколь, закрывающий не только голову, но и спину с грудью — показать скромность наречённой.
— Лучше за Хозяина болота, чем за него, — горько повторила она.
Когда Ива вышла в кухню, мать расплакалась.
— Доченька!
Она поцеловала любимицу в лоб и глаза, как принято целовать тех, кто ушёл за Огненные врата. Эти поцелуи должны были убедить домашних духов: не по своей воле вас бросает молодая хозяйка,
Ива не сумела увернуться ни от поцелуев, ни от всунутой плошки с румяными блинами.
— Матушка! — несмело начала она, но на плечо легла тяжёлая отцовская длань.
Отец был строг с ней. Быть может, и чрезмерно. Ну а как иначе, когда младшая дочка родилась болезненной да такой на него непохожей? Нужно оберегать: строго отчитывать, когда поздно является с гулянок, лупить, если поймали на урезине. Отцовская любовь — она такая. Неказистая, но крепкая.
— Ты… это… — Креп был, хоть и немолод, но хорош собой. Иной раз его принимали за брата двоих сыновей, а не за отца. И никто никогда не видел, чтобы он давал слабину: пускал слезу над посмертным ложем родни или поминал недобрым словом богов, допустивших, чтобы молоток соскочил по ногтю. Он украдкой вытер рукавом глаза и, глядя в сторону, напутствовал: — Не посрами в общем.
И подтолкнул Иву к выходу, где уже собралась толпа соседей.
— Матушка! — рванулась Ива из последних сил.
— Потом, всё потом! — засуетилась та. — Успеется!
Видали Клюквинки невест куда краше. Статных да толстых, не чета Иве; ступающих лебёдушками; кровь с молоком.
Однако ж все взгляды обратились к девице, вышедшей за порог. В синем сарафане без вышивки — ведь той, кто покидает род, носить знаки отличия незачем, растерянной, упрямо поджавшей губы. Пальцы невесты, сжимающие плошку с блинами, побелели от натуги.
Все собрались, будто раньше сватовства не видали. Стояли родители Брана — строгая загорелая Прина с добродушным Лугом. Они цепко рассматривали Иву, тихонько переговариваясь, и девушка сбилась с шага под их оценивающими взглядами. Ясно, любящие родичи считали, что худая девка, пусть и из доброй семьи, их сыну не пара. Однако ж не встревали. Стоял вдовец-староста рядом с двумя помощниками н
Собравшийся люд расступился, образовав проход между нею и Браном, ожидающим покамест за калиткой. Поклонится девица, приглашая его в дом, — войдёт. А с ним и друзья-побратимы, замершие за плечами.
Лелея и Креп подглядывали в щёлочку у двери. Им не дозволялось выходить к гостям, покуда жених с невестой не обручатся. А дождавшись, как заведено, нужно выскочить да начать браниться, мол, не отпустим кровиночку!
Ива стиснула зубы и в упор посмотрела на Брана. Тот приосанился: хорош ли?
Он был хорош! В красных сапогах, нарядной косоворотке. Рукава рубахи едва не лопались на напряжённых мускулах, которые он, рисуясь, демонстрировал бабам. Всем угодил жених — залюбуешься! Любая девка рада бы с таким об руку пойти. Любая — да не Ива.
Порыв ветра откуда ни возьмись принёс болотный плесневелый дух, и Ива решилась.
Она начала говорить тихо, но с каждым словом голос креп и звучал всё звонче, да и люд после услышанного притих, перестал шептаться.
— Добрые люди! — Ива поклонилась не жениху, как подобает, а гостям — на две стороны. — С малых лет вы знаете меня. Многие из вас баловали угощением, а кто-то и гонял хворостиной. Но никто не скажет, будто я солгала или обидела кого.
Дверь избы распахнулась во всю ширину. Мать и отец, уже не скрываясь, внимали и всё не могли понять, к чему ведёт дочь, почему нарушила порядок сватовства.
— Доченька, не так! С женихом, с женихом поздоровайся! — робко подсказала Лелея.
Ива зажмурилась, удерживая подступившие слёзы.
— Матушка, батюшка! Разве не была я вам послушной дочерью? Ну так дайте слово молвить, не перечьте.
Креп хмуро скрестил руки на груди.
— Ну молви, — ровно проговорил он, не выказывая беспокойства: чего только эти девки не учудят!
Невеста облизала пересохшие губы. Молви. Или промолчи да выходи замуж за нелюбимого.
В тишине Ива с трудом распрямила пальцы, выпуская из рук плошку с блинами. Та глухо стукнулась о землю и раскололась надвое, стопка с угощением же лишь слегка покосилась.
— Тот, кто пришёл сегодня женихом, должен уйти ни с чем. — Соседи ахнули, не то испугавшись брошенной ритуальной снеди, не то слов нахальной девицы.
Смекнув, к чему клонит невеста, Бран вспыхнул румянцем.
— Молчи, дура! — выкрикнул он и самовольно вошёл во двор. Единым махом преодолел тропинку и потянулся к Иве, но тем самым лишь добавил ей смелости.
«Бежать или защищаться, но уж никак не столбом стоять», — решила про себя девушка и наставила на жениха перст.
— Он взял меня силой в урожайную ночь!
Луг вскрикнул, а Прина протолкалась через соседей: убью за сына!
— Что несёшь, девка?! — гаркнула она, готовая оттаскать наговорщицу за волосы.
Спасенье пришло откуда не ждали: Креп спрыгнул со ступеней и перехватил несостоявшуюся сватью.
Ива задавила судорожный всхлип. Поздно отступать.
— Мы впускали его под кров другом и ведать не ведали, чем Бран отплатит за доброту. — Ива прикрыла очи, чтобы не видеть лиц — ошеломлённых, осуждающих, насмешливых. — А он оскорбил не только моих мать и отца, почитающих его за сына, но и саму Мать-Землю, чьё плодородие славила урожайная ночь. Я не стану ему женою. И приму на себя позор, дабы ни одна другая девка не стала.
Бран кинулся вперёд, точно мог поймать да спрятать отзвучавшее обвинение.
— Клевета! Враньё!
Кто-то из гостей согласно закивал: эка невидаль! Девка от волнения всякую ерунду несёт! Одумается!
— Боги мне свидетели! — Невеста подняла к небу раскрытую ладонь, призывая в заступники Отца-Небо, блюстителя правды.
А Бран, вдруг успокоившись, повторил её жест:
— Небом клянусь, она на меня вешалась! Миловались в урожайную ночь. Было. — Парни, явившиеся с Браном, засмеялись, показывая зубы — все знают, чем молодёжь той ночью тешилась. — Но чтоб силой?! Помилуйте! Вы все знаете меня, добрые люди! Разве я кого обижал?!
И добрые люди, подумав, согласились. Не было в Клюквинках того, кому умелый кузнец не подковал лошадь или отказал в посильной помощи. Все хоть малость, а были ему обязаны. Да и как признать его вину? Ежели навет обернётся правдой, парня придётся с позором гнать. А что за деревня без кузнеца?
Ива вжала голову в плечи. Страшное признание, которое она не могла вытолкнуть из груди все эти дни, развеялось пылью по ветру. Никому дела не было… И что куда хуже: никто не верил.
— Он… Честью клянусь! — пискнула девушка, но вызвала лишь ехидный смех явившихся баб.
— Чем-чем? А ничего не попутала?
— Что ж молчала раньше?
— Как докажешь?
Почуяв, что приготовившийся к пирушке народ на его стороне, Бран приободрился.
— Я не держу на тебя зла, люба моя! — с притворной нежностью проговорил он. — Верно волнуешься, страшишься. К чему? Прими меня в женихи да не серчай, что из роду забираю. Буду тебя холить и лелеять… Буду, — он понизил голос, но всё равно каждый, кто хотел, услышал: — ночами любить.