Дафна Морье – Трактир «Ямайка». Моя кузина Рейчел. Козел отпущения (страница 57)

— Какой может быть здравый смысл, когда ты приникла к моей лошади и твои растрепанные волосы смешались с ее гривой, а я знаю, что минут через пять-десять буду там, за холмом, уже без тебя. Я отправлюсь к Теймару, а ты пойдешь обратно в Норт-Хилл пить чай со сквайром Бассатом.

— Тогда отложи свое путешествие и тоже приходи в Норт-Хилл.

— Не будь дурой, Мэри. Ты можешь себе представить, как я пью чай со сквайром и качаю на коленях его детишек? Я человек не их круга, и ты тоже.

— Я это знаю. И потому возвращаюсь в Хелфорд. Я тоскую по дому, Джем. Я хочу снова вдыхать запах реки и ходить по своей земле.

— Тогда ступай! Повернись ко мне спиной и иди. Миль через десять ты выйдешь на дорогу, которая приведет тебя в Бодмин, а из Бодмина — в Труро, а из Труро — в Хелстон. Ну а в Хелстоне ты найдешь своих друзей и поживешь у них, пока не обзаведешься собственной фермой.

— Ты очень груб сегодня и жесток.

— Я груб с лошадьми, когда они упрямятся и не слушаются, но от этого я люблю их не меньше.

— Ты никогда в жизни никого не любил, — сказала Мэри.

— Я не слишком часто пользовался этим словом, вот в чем дело, — ответил Джем.

Он обошел повозку сзади и вышиб из-под колеса камень.

— Что ты делаешь? — спросила Мэри.

— Уже за полдень, я должен быть в пути. Я тут и так с тобой заболтался. Если бы ты была мужчиной, я бы предложил тебе поехать со мной, и ты забралась бы в повозку, сунула руки в карманы, и мы стали бы путешествовать вместе, пока тебе не надоест.

— Я бы согласилась, если бы ты отвез меня на юг, — сказала девушка.

— Да, но я направляюсь на север, и ты не мужчина, ты всего лишь женщина, и ты бы это скоро поняла, если бы поехала со мной. Сойди с дороги, Мэри, и не крути поводья. Я трогаюсь. Прощай!

Джем взял ее лицо в ладони и поцеловал, и Мэри увидела, что он смеется.

— Когда ты станешь старой девой в митенках, там, в Хелфорде, тебе будет о чем вспомнить. «Он воровал коней, — скажешь ты себе, — и ему было наплевать на женщин; и, если бы не моя гордость, я была бы сейчас с ним».

Джем забрался в повозку и посмотрел на нее, пощелкивая кнутом и зевая.

— До вечера я проделаю пятьдесят миль, — сказал он, — и потом буду спать, как кутенок, в палатке на обочине. Я разведу огонь и поджарю бекон на ужин. Ты будешь думать обо мне или нет?

Но Мэри не слушала; она стояла, повернувшись лицом на юг, стиснув руки и не зная, на что решиться. За этими холмами холодные пустоши превратятся в пастбища, а пастбища — в долины, по которым бегут ручьи. Мир и покой Хелфорда ждал ее у бегущей воды.

— Дело не в гордости, — сказала она ему. — Как ты не понимаешь, что это не гордость; мое сердце изнывает от тоски по дому и по всему, что я потеряла.

Джем не сказал ничего, но взял в руки вожжи и свистнул лошади.

— Подожди, — сказала Мэри. — Подожди, придержи ее и дай мне руку.

Джем отложил кнут, наклонился, подхватил ее и усадил рядом с собой на козлы.

— И что теперь? — спросил он. — Куда ты хочешь, чтобы я тебя отвез? Ты ведь сейчас сидишь спиной к Хелфорду, знаешь?

— Знаю, — ответила Мэри.

— Если ты поедешь со мной, тебе предстоит трудная жизнь, Мэри, порой дикая, когда нет ни крова над головой, ни отдыха, ни покоя. Мужчины — скверные спутники, когда они не в духе, а я, ей-богу, худший из них. Ты мало что получишь взамен фермы и вряд ли обретешь мир, которого так жаждешь.

— Я рискну, Джем, хоть у тебя и скверный характер.

— Ты меня любишь, Мэри?

— Похоже, что так, Джем.

— Больше, чем Хелфорд?

— Я никогда не смогу ответить на этот вопрос.

— Тогда почему ты сидишь рядом со мной?

— Потому что я так хочу; потому что должна; потому что здесь мое место отныне и навсегда, — сказала Мэри.

Услышав это, Джем засмеялся и взял ее за руку. Он дал Мэри вожжи, и она больше не оглядывалась назад, обратив лицо к Теймару.

Моя кузина Рейчел

Глава 1

В старину преступников вешали на перепутье Четырех Дорог.

Но это было давно. Теперь убийца расплачивается за свое преступление в Бодмине на основании приговора, вынесенного судом присяжных. Разумеется, если совесть не убьет его раньше. Так лучше. Похоже на хирургическую операцию. Тело, как положено, предают земле, хоть и в безымянной могиле. В прежние времена было иначе. Вспоминаю, как в детстве я видел человека, висящего в цепях там, где сходятся Четыре Дороги. Его лицо и тело были обмазаны смолой, чтобы он не сгнил слишком быстро. Он провисел пять недель, прежде чем его срезали; я видел его на исходе четвертой.

Он раскачивался на виселице между небом и землей, или, как сказал мой двоюродный брат Эмброз, между небесами и адом. На небеса он все равно бы не попал, но и ад его жизни был для него потерян. Эмброз ткнул тело тростью. Как сейчас вижу: оно поворачивается от дуновения ветра, словно флюгер на ржавой оси, — жалкое пугало, некогда бывшее человеком. Дождь сгноил его брюки, не одолев плоть, и лоскутья грубой шерстяной ткани, будто оберточная бумага, свисают с конечностей.

Стояла зима, и какой-то шутник-прохожий сунул в разорванную фуфайку веточку остролиста. Тогда, в семь лет, этот поступок показался мне отвратительным. Должно быть, Эмброз специально привел меня туда; возможно, он хотел испытать мое мужество, посмотреть, как я поступлю: убегу, рассмеюсь или заплачу. Мой опекун, отец, брат, советчик — в сущности, все на свете, он постоянно испытывал меня. Помню, как мы обошли виселицу кругом, и Эмброз постукивал по ней тростью. Потом он остановился, раскурил трубку и положил руку мне на плечо.

— Вот, Филип, — сказал он, — что ожидает нас всех. Одни встретят свой конец на поле боя. Другие — в постели. Третьи — где будет угодно судьбе. Спасения нет. Чем раньше ты это поймешь, тем лучше. Но так умирает злодей. Пусть его пример послужит тебе и мне предостережением, ибо человек никогда не должен забывать о трезвости и умеренности.

Мы стояли рядом и смотрели на раскачивающийся труп, словно пришли развлечься на бодминскую ярмарку и перед нами висел не покойник, а старая Салли и меткий стрелок получал в награду кокосовый орех.

— Видишь, к чему может привести человека вспышка ярости, — сказал Эмброз. — Это Том Дженкин, честный, невозмутимый малый, пока не напьется. Жена его действительно была на редкость сварлива, но это не причина, чтобы убивать ее. Если бы мы убивали женщин за их язык, то все мужчины стали бы убийцами.

Я пожалел, что Эмброз назвал имя повешенного. До той минуты он был просто мертвецом, безликим и безымянным. Стоило мне взглянуть на виселицу, как я понял, что повешенный будет являться мне по ночам — безжизненный, вселяющий ужас. Теперь же он обрел связь с реальностью, стал человеком с водянистыми глазами, который торговал крабами у городского причала. Летом он обычно стоял со своей корзиной на ступенях и, чтобы повеселить детей, устраивал уморительные крабьи гонки. Совсем недавно я видел его.

— Ну, — сказал Эмброз, — что ты о нем думаешь?

Я пожал плечами и ударил ногой по основанию виселицы. Эмброз не должен был догадаться, что` творится у меня на душе и что я испугался. Он стал бы презирать меня. В свои двадцать семь лет Эмброз был для меня центром мироздания, во всяком случае — центром моего маленького мира, и я стремился во всем походить на него.

— Когда я видел его в последний раз, — ответил я, — у него было веселое лицо. А теперь он недостаточно свеж даже для того, чтобы пойти на наживку своим крабам.

Эмброз рассмеялся и потрепал меня за ухо.

— Молодец, малыш, — сказал он. — Ты говоришь как истинный философ. — Затем добавил, понимая мое состояние: — Если тебя тошнит, сходи в кусты. И запомни: я ничего не видел.

Он повернулся спиной к виселице и зашагал в сторону новой аллеи, которую велел прорубить в лесу, чтобы сделать вторую дорогу к дому. Я не успел дойти до кустов и был рад, что он ушел. Вскоре я почувствовал себя лучше, но зубы у меня стучали и тело бил озноб. Том Дженкин снова превратился в безжизненный предмет, в охапку тряпья. Более того — он послужил мишенью для брошенного мною камня. Расхрабрившись, я смотрел на труп, надеясь, что он шевельнется. Но этого не произошло. Камень глухо ударился о намокшую одежду и отлетел в сторону. Устыдясь своего поступка, я поспешил в новую аллею разыскивать Эмброза.

Да, с тех пор минуло целых восемнадцать лет, и, кажется, я никогда не вспоминал об этом случае. До самых недавних дней. Не странно ли, что в минуты жизненных потрясений мысли наши вдруг обращаются к детству? Так или иначе, но меня постоянно преследуют воспоминания о бедняге Томе, висящем в цепях на перепутье дорог. Я никогда не слышал его историю, да и мало кто помнит ее сейчас. Он убил свою жену — так сказал Эмброз. Вот и все. У нее был сварливый нрав, но это не повод для убийства. Видимо, будучи большим любителем выпить, он убил ее во хмелю. Но как? Каким оружием? Ножом или голыми руками? Быть может, в тот зимний вечер он, спотыкаясь, возвращался домой из харчевни у причала и душа его горела любовью и лихорадочным возбуждением? И высокий прилив заливал ступени причала, и полная луна сияла в темной воде… Кто знает, какие грезы будоражили его воспаленный мозг, какие буйные фантазии…

Возможно, когда он ощупью добрел до своего домика за церковью, бледный, пропахший крабами малый со слезящимися глазами, жена напустилась на него за то, что он наследил в доме. Она разбила его грезы, и он убил ее. Именно такой могла быть его история. Если жизнь после смерти не пустая выдумка, я отыщу беднягу Тома и расспрошу его. Мы будем вместе грезить в чистилище. Но он был пожилым человеком лет шестидесяти, а то и старше. Мне же только двадцать пять. Мы будем грезить о разном. Итак, возвращайся к своим теням, Том, и оставь мне хоть малую толику душевного покоя. Я бросил в тебя камень, не ведая, что творю. Прости меня.