Дафна Морье – Трактир «Ямайка». Моя кузина Рейчел. Козел отпущения (страница 53)

Фрэнсис Дейви привел Мэри в конюшню, где стояли оседланные лошади. К этому она не была готова.

— Разве вы не собираетесь взять двуколку?

— А разве вы и так не достаточно большая обуза, без всякого багажа? — ответил викарий. — Нет, Мэри, мы должны путешествовать легко и свободно. Вы можете ездить верхом; всякая женщина, родившаяся на ферме, умеет это делать. А я буду держать повод. Увы, скорости не обещаю, ибо коб сегодня хорошо потрудился и теперь мало на что способен; ну а серый, как вам известно, хромает и не покроет большого расстояния. Ах, Беспокойный, ты и не знаешь, но уезжать нам приходится отчасти и по твоей вине. Ты выдал своего хозяина, потеряв гвоздь в вереске. В наказание тебе придется нести на своей спине женщину.

Ночь стояла темная, воздух был сырым, а ветер — пронизывающим. Небо сплошь затянуло низкими облаками, закрывшими луну. Лошадей в темноте никто не увидит. Казалось, все складывается против Мэри, и сама ночь благоволит викарию из Олтернана. Мэри взобралась в седло, раздумывая, удастся ли ей криком и отчаянным призывом на помощь разбудить спящую деревню, но, как только в ее мозгу мелькнула эта мысль, она почувствовала, что его рука вдевает ее ногу в стремя. Взглянув на своего спутника, она заметила блеск стали под его накидкой; он поднял голову и улыбнулся.

— Что за глупости приходят вам в голову, Мэри, — сказал он. — В Олтернане рано ложатся спать, и к тому времени, как мои соседи поднялись бы с постели и протерли глаза, я был бы уже далеко на пустоши, а вы — вы лежали бы ничком в высокой сырой траве, утратив юность и красоту. Ну же, если у вас замерзли руки и ноги, езда согреет их, и Беспокойный хорошо понесет вас.

Мэри ничего не сказала, но взяла поводья. Теперь она зашла слишком далеко в своей рискованной игре и должна довести ее до конца.

Викарий сел на коба, к которому серый был привязан за повод, и они отправились в свое фантастическое путешествие, как два пилигрима.

Когда они миновали безмолвную церковь, темную и одинокую, викарий сорвал свою черную широкополую шляпу и обнажил голову.

— Жаль, что вы не слышали моих проповедей, — мягко сказал он. — Прихожане сидели на скамьях, словно овцы, в точности как я их нарисовал, с разинутыми ртами и спящими душами. Церковь всего лишь крыша у них над головой и четыре каменные стены, и только потому, что когда-то ее благословили человеческие руки, эти глупцы считают ее святым местом. Они не знают, что под ее фундаментом лежат кости их языческих предков, что на старых гранитных алтарях совершались жертвоприношения задолго до того, как Христос умер на кресте. Я стоял в церкви в полночь, Мэри, и слушал тишину. Бывает, в воздухе раздается шелест и чей-то беспокойный шепот, они зарождаются глубоко под землей и ничего не знают о церкви и об Олтернане.

Его слова нашли отклик в душе Мэри и перенесли ее в темный коридор трактира «Ямайка». Она вспомнила, как стояла там рядом с лежащим на полу мертвым дядей, а стены словно источали какой-то древний ужас. Его смерть — ничто, это всего лишь повторение того, что было прежде, в давно минувшие времена, когда на холме, на котором сегодня стоит «Ямайка», не было ничего, кроме вереска и камня. Мэри вспомнила, как задрожала, будто ее коснулась холодная, нечеловеческая рука; она и теперь дрожала, глядя на Фрэнсиса Дейви с его белыми волосами и глазами, которые смотрели в прошлое.

Они доехали до границы пустоши и до проселочной дороги, ведущей к броду, и двинулись дальше, через ручей, в огромное черное сердце пустоши, где не было ни дорог, ни тропинок, а только пучки жесткой травы и мертвый вереск. То и дело лошади спотыкались о камни или увязали в мягкой земле, окаймлявшей болота, но Фрэнсис Дейви находил дорогу, как ястреб в небе; мгновение помедлив и вглядевшись в траву внизу, он сворачивал и выбирался на твердую почву.

Скалистые вершины вздымались вокруг них и закрывали мир, оставшийся позади, и две лошади затерялись среди холмов. Бок о бок они пробирались сквозь сухой папоротник мелкими осторожными шажками.

Надежды Мэри стали увядать, и она оглядывалась на черные холмы, которые подавляли ее. Целые мили протянулись между нею и Уорлегганом, и Норт-Хилл словно остался в другом мире. Эти пустоши принадлежали вечности, здесь таилось древнее волшебство, охранявшее эти места. Фрэнсис Дейви знал их тайну и уверенно двигался сквозь тьму, как слепой в своем доме.

— Куда мы направляемся? — спросила она наконец, и ее спутник обернулся к ней, улыбаясь под широкополой шляпой, и указал на север.

— Уже совсем скоро служители закона будут расхаживать по берегам Корнуолла, — сказал он. — Я говорил вам это во время нашего последнего путешествия, когда мы ехали из Лонстона. Но сегодня и завтра нам никто не преградит путь; только чайки и дикие птицы обитают на скалах от Боскастла до Хартленда. Атлантика — мой давний друг, быть может дикий и более беспощадный, чем мне хотелось бы, но все-таки друг. Я думаю, вы слышали о больших кораблях, Мэри Йеллан, хотя в последнее время эта тема вам неприятна; но именно корабль и увезет нас из Корнуолла.

— Значит, мистер Дейви, мы собираемся покинуть Англию?

— А что бы вы предложили? После того, что случилось сегодня, викарий из Олтернана должен порвать со Святой Церковью и снова стать беглецом. Вы увидите Испанию, Мэри, и Африку и кое-что узнаете о солнце. Вы почувствуете песок пустыни у себя под ногами, если захотите. Мне все равно, куда мы направимся; выбор за вами. Почему вы улыбаетесь и качаете головой?

— Я улыбаюсь потому, что все, о чем вы говорите, — нереально, мистер Дейви, и невозможно. Вы прекрасно знаете, что я сбегу от вас при первом же удобном случае и, вероятно, в первой же деревне. Сегодня я поехала с вами, потому что иначе вы бы меня убили, но при свете дня, на виду у людей вы будете так же беспомощны, как я сейчас.

— Ну что ж, попробуйте, Мэри Йеллан. Я готов рискнуть. В своей счастливой самоуверенности вы забыли, что северное побережье Корнуолла вовсе не похоже на южное. Вы говорили мне, что прибыли из Хелфорда, где прелестные тропинки вьются вдоль берега реки и где деревни словно нанизаны одна на другую, а на большой дороге стоят дома. Однако наше северное побережье далеко не столь гостеприимно, вы сами это увидите. Оно такое же пустынное и нехоженое, как и эти пустоши, и вы не встретите здесь ни единого человеческого лица, кроме моего, пока мы не доберемся до той гавани, в которую я намереваюсь попасть.

— Тогда позвольте вас заверить, — сказала Мэри с вызовом, за которым скрывался страх, — позвольте вас заверить, что ничего не изменится, даже если мы доберемся до моря и до вашего корабля и берег останется позади. Назовите какую угодно страну, Африку или Испанию, неужели вы думаете, что я последую туда за вами и не разоблачу вас, человекоубийца?

— К тому времени вы забудете об этом, Мэри Йеллан.

— Забуду, что вы убили сестру моей матери?

— Да, это и многое другое. Забудете пустоши, и трактир «Ямайка», и даже собственные спотыкавшиеся ножки, которые случайно вывели вас на дорогу, где мы встретились. Забудете свои слезы на обратном пути из Лонстона и того молодого человека, который был их причиной.

— Вам нравится оскорблять меня, мистер Дейви?

— Мне нравится задевать вас за живое. О, не кусайте губы и не хмурьтесь. Я угадываю ваши мысли. Я уже говорил вам, что в свое время выслушал немало исповедей, и знаю женские мечты лучше вас самой. В этом мое преимущество перед братом трактирщика.

Тонкая линия улыбки опять прорезала его лицо, и девушка отвернулась, чтобы не видеть глаз, которые насмехались над ней.

Они ехали молча, и через некоторое время Мэри показалось, что ночная тьма сделалась вовсе непроглядной и воздух сгустился. Она уже не различала окружавшие ее холмы. Кони осторожно выбирали дорогу, они то и дело замедляли шаг и храпели, будто от страха, не зная, куда ступить. Земля стала сырой и топкой, и, хотя Мэри ничего не видела вокруг, почувствовав под собой мягкую, податливую траву, она поняла, что кругом болота.

Вот почему испугались лошади. Мэри взглянула на своего спутника, пытаясь разгадать его настроение. Подавшись вперед, викарий напряженно всматривался в темноту, которая с каждой минутой становилась все гуще и непроницаемей. Девушка увидела по его напряженному профилю и тонким губам, сжатым плотно, как капкан, что он полностью сосредоточен на дороге, грозившей новой опасностью. Нервозность лошади передалась всаднице, и Мэри подумала о том, как выглядят эти же болота при ярком свете дня, как, наверное, колышутся на ветру коричневые метелки травы, а поодаль высокий тонкий камыш дрожит и шелестит при малейшем дуновении, внизу же под ним ждет в тишине черная вода. Мэри знала, что даже коренные жители пустошей способны заблудиться и сделать неверный шаг, и тот, кто только что шел уверенно, может внезапно оступиться и утонуть. Фрэнсис Дейви знал пустоши, но и он не был непогрешим и мог сбиться с пути.

Ручей журчал и пел свою песню; можно было услышать за милю, как он бежит по камням. Но вода болот не издавала ни звука, и первая же ошибка могла стать здесь последней. Ее нервы были напряжены в ожидании, и полубессознательно девушка приготовилась соскочить, если ее лошадь вдруг внезапно рванется и, как слепая, забьется в опутавшей ее болотной траве. Мэри услышала, как ее спутник сглотнул, и эта его привычка еще больше обострила страх. Викарий оглядывался по сторонам, сняв шляпу, чтобы лучше видеть, и влага уже блестела в его волосах и оседала на одежде. Мэри смотрела, как туман поднимается из низины. Она чувствовала кисловатый и гнилой запах камышей. А затем прямо перед ними, преграждая им дальнейший путь, опустилась завеса густого тумана, белая стена, поглотившая все запахи и звуки.