Дафна Морье – Трактир «Ямайка». Моя кузина Рейчел. Козел отпущения (страница 22)

Он повел девушку по ухабистой дороге, и, повернув, они пришли к маленькому серому домику на склоне холма. На задворках виднелись несколько грубых хозяйственных построек и небольшой участок, засаженный картошкой. Тонкая струйка дыма поднималась из приземистой трубы.

— Огонь уже горит, и баранина сварится быстро. Надеюсь, ты умеешь готовить? — спросил Джем.

Мэри смерила его взглядом с головы до ног:

— Ты всегда так используешь людей?

— Мне нечасто выпадает такая возможность, — признался он. — Но раз уж ты здесь, то можешь и задержаться. С тех пор как умерла моя мать, я всегда готовлю сам, и с тех пор в этом доме не было ни одной женщины. Входи же!

Мэри последовала за хозяином, так же как и он, наклонив голову под низкой притолокой.

Комната оказалась маленькая и квадратная, в два раза меньше, чем кухня в «Ямайке», с огромным открытым очагом в углу. Пол был грязный, усеянный мусором: картофельными очистками, капустными кочерыжками и хлебными корками. По всей комнате был разбросан хлам, и все покрывал слой сажи. Мэри испуганно озиралась:

— Ты что, никогда не прибираешься? У тебя не кухня, а свинарник. Как тебе только не стыдно! Оставь мне ведро воды и найди метлу. Я не стану обедать в таком месте.

Мэри тут же принялась за работу, вид грязного и запущенного жилья был ей противен. Через полчаса кухня преобразилась, влажный каменный пол сиял, весь сор был вынесен вон. В буфете она нашла посуду, кусок материи и накрыла на стол, а в кастрюле на огне в это время кипела баранина с картошкой и репой.

Пахло вкусно, и Джем остановился в дверях, принюхиваясь, как голодный пес.

— Придется мне завести служанку, — сказал он. — Теперь я это понял. Что, если тебе оставить свою тетушку и перебраться сюда вести мое хозяйство?

— Мои услуги стоят слишком дорого, — заявила Мэри. — У тебя никогда не будет таких денег.

— До чего же все женщины скаредны, — сказал он, садясь за стол. — Не знаю, что они делают с деньгами, только они их никогда не тратят. Моя мать была точно такая же. Она всегда прятала их в старом чулке, и я даже не видел, какого он цвета. Поторопись с обедом: я голоден, как гусеница.

— А ты нетерпеливый, — заметила Мэри. — И ни слова благодарности за весь мой труд. Убери руки — тарелка горячая.

Она поставила перед Джемом дымящуюся баранину, и он облизнулся.

— Во всяком случае, там, откуда ты родом, тебя кое-чему научили. Я всегда говорю, что две вещи женщины должны уметь от рождения, и стряпня — одна из них. Дай мне воды. Кувшин снаружи.

Но Мэри уже наполнила кружку и молча протянула ему.

— Мы все родились здесь, — сказал Джем, кивком указав на потолок, — там, в комнате наверху. Но Джосс и Мэтт были уже взрослыми мужчинами, когда я еще цеплялся за матушкину юбку. Отца мы видели редко, но очень хорошо знали, когда он дома. Я помню, как однажды он бросил в мать нож: из пореза над глазом кровь так и потекла по лицу. Я испугался, убежал и спрятался вон там, в углу у очага. Мать ничего не сказала; она просто промыла глаз водой и подала отцу ужин. Она была храбрая женщина, этого у нее не отнять, хотя говорила она мало и никогда не кормила нас досыта. Когда я был маленьким, она сделала меня вроде как своим любимчиком, наверное, потому, что я был самый младший, и братья поколачивали меня, когда она не видела. Они меж собой тоже не очень-то дружили — мы никогда не были слишком любящей семьей, и я видел, как однажды Джосс избил Мэтта так, что тот не держался на ногах. Мэтт был забавный: тихий, больше похожий на мать. Он утонул там, в болоте. Там можно кричать, пока не лопнут легкие, и никто не услышит, кроме птиц или одичавших лошадей. Я и сам в свое время чуть не попался.

— Давно умерла ваша мать? — спросила Мэри.

— На Рождество будет семь лет, — ответил Джем, подкладывая себе баранины. — Отца повесили, Мэтт утонул, Джосс отправился в Америку, а я рос дикий, как ястреб; вот мать и ударилась в религию и молилась здесь часами, взывая к Господу. Я этого терпеть не мог и потому убрался подальше. Какое-то время я плавал на шхуне, но море — не для моего желудка, и я вернулся домой. Я увидел, что мать отощала, как скелет. «Тебе нужно больше есть», — сказал я ей, но она меня не слушала, и я опять ушел и некоторое время жил в Плимуте, зарабатывая где шиллинг, где два. Я вернулся сюда к рождественскому обеду и увидел заброшенный дом и запертую дверь. Я чуть с ума не сошел. Не ел целые сутки. Я пошел обратно в Норт-Хилл, и там мне сказали, что моя мать умерла и ее похоронили три недели назад. С таким же успехом я мог остаться на рождественский обед в Плимуте. В буфете позади тебя есть кусок сыра. Хочешь половину? Правда, он червивый, но червяки не кусаются.

Мэри покачала головой и предоставила хозяину самому встать и взять сыр.

— Что случилось? — спросил он. — У тебя вид как у больной коровы. От баранины, что ли, поплохело?

Мэри смотрела, как Джем садится и кладет ломоть высохшего сыра на огрызок черствого хлеба.

— Все вздохнут с облегчением, когда в Корнуолле не останется ни одного Мерлина, — заметила она. — Такая семейка хуже любой заразы для здешних мест. Ты и твой брат так и родились испорченными и злобными. Ты никогда не думал о том, как, должно быть, страдала твоя мать?

Джем посмотрел на нее с удивлением, не донеся до рта хлеб с сыром:

— С матерью было все в порядке. Она никогда не жаловалась, привыкла. Ну да, они с отцом поженились, когда матушке было шестнадцать; ей некогда было страдать. Джосс родился через год, потом сразу Мэтт. Ей нужно было их растить, а к тому времени, когда они отбились от рук, ей пришлось все начать по новой со мной. А меня сначала сделали, а потом подумали. Отец напился на Лонстонской ярмарке, когда продал трех коров, которые ему не принадлежали. Если бы не это, я бы сейчас здесь с тобой не болтал. Дай кружку.

Мэри закончила есть. Она встала и молча принялась убирать со стола.

— Как поживает хозяин трактира «Ямайка»? — спросил Джем, раскачиваясь на задних ножках стула и наблюдая, как гостья кладет в воду тарелки.

— Пьет, как и его отец, — коротко ответила Мэри.

— Это погубит Джосса, — серьезно сказал его брат. — Он напивается до бесчувствия и целыми днями лежит как бревно. В один прекрасный день он себя доконает. Чертов дурень! Как долго продолжался запой на этот раз?

— Пять дней.

— Ну, это еще ничего. Он проваляется неделю, если ему позволить. Потом очухается и будет шататься, как новорожденный теленок, а уж во рту будет противно, словно в болоте. Когда вся лишняя жидкость из него выльется, а остальная выпивка всосется — вот тут-то и жди беды. Так что будь осторожна.

— Дядя меня не тронет; уж об этом я позабочусь, — сказала Мэри. — Ему есть о чем беспокоиться. Дядюшке хватит забот и без меня.

— Не напускай на себя таинственность, многозначительно кивая и поджимая губки. В «Ямайке» что-нибудь стряслось?

— Зависит от того, как на это посмотреть, — ответила Мэри, вытирая тарелку и поглядывая на него. — На той неделе у нас побывал мистер Бассат из Норт-Хилла.

Джем с грохотом опустил стул на все четыре ножки.

— Вот черт! — сказал он. — И что же сквайру понадобилось?

— Дяди Джосса не было дома, — объяснила Мэри, — и мистер Бассат настоял на том, чтобы его впустили в трактир и провели по комнатам. Он вышиб дверь в конце коридора — вместе со своим слугой, но кладовка оказалась пуста. Похоже, он был разочарован и очень удивлен и уехал взбешенный. Заодно Бассат спросил и о тебе, но я сказала ему, что в глаза тебя не видела.

Джем насвистывал с отсутствующим видом, пока Мэри рассказывала все это, но когда она упомянула его имя, глаза его сузились, и он рассмеялся.

— Почему же ты ему солгала? — поинтересовался он.

— Тогда мне показалось, что так будет спокойнее, — ответила Мэри. — Если бы я хорошенько подумала, то, конечно, сказала бы ему правду. Тебе ведь нечего скрывать, верно?

— Почти нечего; правда, тот черный пони, которого ты видела у ручья, принадлежит ему, — беззаботно сказал Джем. — На прошлой неделе он был серый в яблоках и стоил сквайру целого состояния; судья сам его вырастил. Если повезет, я получу за него несколько фунтов в Лонстоне. Пойдем взглянем на него.

Они вышли на солнце; Мэри вытерла руки о передник и некоторое время стояла в дверях дома, пока Джем ходил к лошадям. Дом был построен на склоне холма над Ивовым ручьем, который вился по долине и терялся в дальних холмах. За домом раскинулась широкая равнина, с обеих сторон поднимались холмы, это бескрайнее пастбище, созданное самой природой и лишь с одной стороны упиравшееся в грозные скалы Килмара, — должно быть, и есть та самая пустошь Двенадцати Апостолов.

Мэри представила себе, как Джосс Мерлин ребенком выбегает из дверей дома и спутанные волосы спадают ему на глаза, а за ним стоит изможденная, одинокая фигура его матери со сложенными на груди руками и вопросительно смотрит на сына. Должно быть, эта лачуга вместила целый мир скорби и молчания, гнева и горечи.

Послышались крик и цокот копыт, и Джем подъехал к ней из-за угла дома верхом на черном пони.

— Вот этого малого я и хотел тебе предложить, — сказал он, — но ты оказалась слишком прижимистой. Тебе бы он был в самый раз: сквайр растил его для своей жены. Может, передумаешь?