Дафна Морье – Детектив и политика 1991 №2 (страница 65)

— Значит, — сказал я Грише, — продолжения не будет.

И вот теперь такая собака стояла в двух шагах от меня и виляла коротким хвостом. Я не шевелился; сигарета обжигала пальцы, но я боялся бросить ее, пусть лучше сама выскользнет. Осторожно подтянул к себе ноги: если собака попытается схватить за горло, я, выпрямив ноги, отшвырну ее. Но она стояла смирно, непонятно чего дожидаясь; перед носом у нее пролетела муха, и она небрежно щелкнула пастью. Потом мокрым квадратным носом потянулась к моей щеке и старательно обнюхала, чуть-чуть меня подтолкнув. Я, к ее удивлению, не пошевелился, и она раз и другой подпихнула меня толстой лохматой лапой — видно, это ее забавляло, потом отскочила на метр и залаяла густым басом, и тогда я увидел ее огненно-красный язык. Наконец она побежала прочь, подскакивая на бегу и повернув ко мне косматую морду, будто я обманул ее ожидания, не ответив на заигрывания. Я набросился на Гришу.

— Что же ты, дубина, трудно было взять камень? — сказал я. — Тюкнул бы ее по башке — и вся недолга. Она меня чуть не загрызла, а ты сидишь, будто кол проглотил.

— Скажи это себе, — ответил Гриша. — Ты и сам мог взять камень и тюкнуть ее.

— Я и моргнуть-то боялся.

— А я что? И я боялся.

— Откуда только взялась эта дрянь? — сказал я. — В жизни не видел такой громадины.

— Красивая собака, — сказал Гриша. Было заметно, что он злится, наверное, стыдно, что струсил. Искоса глянув на меня, сказал: — А ведь цапни она тебя…

Он завертел головой и, не закончив предложения, снова злобно посмотрел в сторону, явно избегая моего взгляда, и я снова подумал, что ему стыдно. Жалко мне его стало.

— Ну пошли, Гриша? Да ты не расстраивайся. Ведь все обошлось.

— Обошлось, — сказал Гриша.

Мы шли к автобусу, а эта тварь бежала за мной — не за Гришей, не за нами, а за мной, чтоб ей было пусто. Я и не оборачиваясь знал, что в один прекрасный момент она кинется на меня сзади и свалит с ног. На остановке она даже толкнула меня разок, а когда наконец подъехал автобус и мы поехали, еще долго бежала за нашей развалюхой и лаяла. Пассажир, стоявший рядом со мной, удивленно сказал:

— А у вас красивая собака.

— Очень красивая, — сказал я, вытирая пот. — Аж жуть берет. Хотите, уступлю?

— Боже упаси, — испуганно замахал руками пассажир. Но было видно, что он что-то взвешивает про себя. — А много она жрет?

— Две бутылки шампанского и банку икры в день, — сказал Гриша. — Зато за жену можете быть спокойны, уж она ее укараулит.

— Хамство какое!

— Сам напросился.

— Видно, вы здесь недавно.

— Недавно, — ответил Гриша. — Но уже успел отсидеть за членовредительство. Не так уж там и плохо.

Пассажир обиделся и, обращаясь ко всем сразу, начал громко вещать, что прежде все было иначе, и что люди друг с другом разговаривали уважительно, и что дом можно было не запирать, никогда ничего не пропадало. Решетки в окнах появились после войны, с прибытием новых эмигрантов. Лично он копал здесь дороги и болел малярией, в то время как Гриша жил в Европе, как у Христа за пазухой; тогда Гриша посоветовал прислать ему счет за свою малярию, он, мол, посмотрит, что можно будет для него сделать, а потом стоявший рядом солдат, прежде равнодушно пропускавший все мимо ушей, он был смугл и мускулист, спросил меня, почему мы, евреи, не можем жить мирно. Я сказал, что не знаю, и так мы доехали до Тель-Авива. Я вышел из автобуса, у меня все еще дрожали коленки, и сказал Грише:

— Больше той дорогой не пойдем. Эта тварь второй раз своего не упустит.

На улице Кинг-Джордж мы увидели субчика, про которого знали, что у него есть блат и что он может подыскать нам работу. Он сидел в маленьком кафе и что-то ел, а что именно — лучше не уточнять. Он с набитым ртом говорил Грише, что сейчас, как никогда, трудно с работой, что понаехало много новых эмигрантов и непонятно, куда их рассовать. Он закончил есть и говорить одновременно и, глядя на нас невинным взором, подождал немножко, а потом снова набил рот едой и заговорил. Ему, мол, ужасно неприятно видеть двух молодых людей без работы, впрочем, когда он сам приехал в эту страну, здесь не было ничего, кроме стычек с арабами и малярии, он, однако, как-то пережил это.

— Проехали, — сказал Гриша. — Куда ты можешь нас пристроить и за сколько? Я тут твой треп слушать не собираюсь.

Субчик проглотил огромный кусище и сказал без запинки:

— Триста фунтов.

— Только и всего? — спросил я.

— Триста, — сказал он и показал на меня пальцем. — За вас обоих. Получите постоянную работу.

— Триста фунтов тебе, — сказал Гриша. — А сколько будем зарабатывать мы?

— Восемь с половиной фунтов в день, — сказал он. — Ставка такая.

— Значит, месяц горбатиться за каких-то двести двадцать фунтов. Да еще ты хочешь триста.

— Я хочу? — изумился субчик. — Я хочу спокойно покушать. Это вы хотите. Пожалуй, вам надо обратиться в посредническое бюро по трудоустройству, так, наверное, будет лучше. Уж они вам найдут работу.

Он поднял палец и показал на разбитое Гришино лицо.

— Попал в аварию?

— Нет, — ответил Гриша. — С дочкой играл.

Я пододвинул к себе стул и уселся рядом с субчиком. Он слегка отодвинул тарелку.

— Ладно, — сказал я. — Ты получишь свои триста фунтов. А когда мы сможем начать работать?

— Когда? — повторил он. — Завтра. Заплатите сегодня, и я вам прямо сегодня все и устрою. Завтра начнете.

— Послушай, — сказал я. — Мы с ним в последний раз видели триста фунтов в кино, в рекламе государственной лотереи. Поработаем месяц, и ты получишь свои башли. Идет?

Я протянул ему руку, подождал немного, а потом Гриша изо всех сип ударил меня по руке, и она отлетела в сторону.

— Мы еще увидимся, — сказал Гриша.

— Само собой, — сказал субчик. — Почему бы и нет, как только разживетесь тремя сотенками.

Вот и все; мы пошли дальше; если бы не Лена, можно было бы вернуться домой, но нельзя прийти в десять часов утра и сказать, что у нас ничего не вышло, это был бы полный предел. Вот и приходилось возвращаться после четырех, вместе с закончившими работу людьми, и делать вид, что мы измучены поисками работы, просто падаем с ног от усталости. Пожалуй, нет ничего мучительнее, чем притворяться измученным — в некоторых случаях. Впереди было еще несколько часов, и мы пошли нашей обычной дорогой — в сторону моря.

— Он, в общем-то, неплохой, — сказал Гриша. — Просто по-другому не умеет.

И через минуту добавил:

— Он, должно быть, со всеми такой.

— А ведь ты сам хотел смазать его по роже.

— Ну да, — сказал Гриша. — И не только его.

— Послушай, Гриша, — сказал я. — Он хочет триста фунтов. Так давай продадим пушку. За нее мы получим сто двадцать, а то и сто сорок фунтов, остальное возьмем в долг. Через день-другой приступим к работе и все будет о'кей.

— Не надо, — сказал он. — Не продавай оружие.

— На хрен тебе пистолет, — раздраженно сказал я. — Во что ты будешь стрелять?

— Найдется во что, — ответил Гриша. — А вдруг эта сволочь ничего не сможет для нас найти? Что тогда? Или слиняет с нашими башлями, где мы будем его искать? Мало, что ли, я видел таких умников. Господи ты Боже мой, сколько я их видел. Подожди пока.

— Я и так уже невесть сколько жду, — ответил я. — А у тебя, Гриша, жена. И маленькая Леночка.

— Вот и ты женись, — говорит он. — Тогда у нас все будет поровну.

— Сейчас побегу и женюсь, — сказал я. — Но только на чуть-чуть.

Мы попрощались у моря; Гриша спустился на пляж, а я пошел в сторону улицы Яаркон, чтобы найти одну девушку. Это оказалось несложно, я увидел ее издалека: она сидела на террасе загаженного кафе и курила с таким видом, что род ее занятий не вызвал бы сомнений и у пятилетнего ребенка. Она была по-настоящему красивая, и это все усложняло. Усложняло, потому что ее было жалко. Вот я, например, шлюх не жалею, потому что превратиться в шлюху нельзя, ею нужно родиться; шлюха так и умрет шлюхой, а все прочее на эту тему — просто плохая литература. Поэтому мне их не жаль и, может быть, поэтому они меня и любили. Мне доводилось слышать, как они слезливо исповедовались разным дуракам, бывшим в той или иной стадии опьянения, а потом пересказывали все товаркам и подыхали со смеху. Они вообще любят рассказывать. И есть о чем. При всем при том понять, когда они лгут, легко, и это доставляет удовольствие, ведь это тебе не родная жена, которой так и хочется поверить, даже если она заявит, что на посещение зубного врача у нее ушло пять часов, а вот где находится его кабинет, она никак не может вспомнить. К шлюхам относишься по-другому. Но эту одну мне было жаль, потому что она была настоящая красавица. Я ничего не мог с собой поделать. Опять-таки я уже пару месяцев жил с ней и был должен кучу денег, может, отсюда и возникла у меня эта святость чувств. Все может быть.

— Ну как? — спросила она, когда я присел за стол на неправдоподобно грязный стул с плетеным сиденьем и закурил. — Опять ничего?

— Ничего, — ответил я.

Я глотнул из ее стакана какую-то сладкую, липкую мерзость; официант принес пиво "Голд стар", которое я всегда тут заказывал и всегда за ее счет; я выпил горького, крепкого пива, и мне сразу полегчало. Официант подмигнул мне, как бы говоря, что он уважает меня и мое мудрое отношение к жизни и что он сам тоже охотно стал бы альфонсом, но по причинам, неизвестным ему самому, никак не может решиться; потом он ушел. Она тянула через соломинку эту свою сладкую пакость, не знаю, что это было, прежде мне пить такое не доводилось.