Дафна Морье – Детектив и политика 1991 №2 (страница 46)
Когда Лонгмэн проходил мимо, один из парней подошел к нему.
— Эй, приятель, почему бы тебе не поделиться парой монет с отличником вроде меня?
Лонгмэн отстранил от себя протянутую руку. Парень пробормотал что-то угрожающее, но отстал сразу. Лонг-мэн продолжил свой путь. Перед ним была теперь кованая чугунная ограда и голые деревья парка Грэмерси. Он подумал о Райдере и вспомнил выстрелы, которые слышал, выбираясь наружу. С Райдером все будет о'кей, решил он, и со странным чувством отрешенности выбросил мысли о Райдере из головы.
Он свернул на 8-ю улицу, пересек Третью авеню, затем Вторую. И вот он у своего дома. Это было обшарпанное невзрачное строение, из окон которого с одинаково скучающим видом пялились люди и собаки. Он поднялся по лестнице мимо глухих дверей. Достав ключи, он по очереди открыл три замка — начал с нижнего и закончил верхним, — вошел внутрь и запер замки в обратном порядке.
Через узенький коридорчик Лонгмэн прошел в кухню и открыл кран. Дожидаясь, пока потечет по-настоящему холодная вода, он вдруг издал сдавленный крик триумфа.
Примерно через пять минут после того, как вагон остановился, Анита увидела, как в него взобрались двое мужчин. У одного из них на рукаве были нашивки машиниста, и он вошел в кабину, открыв дверь ключом. Второй был полицейским.
Последний поднял руку, чтобы заставить замолчать обступивших его пассажиров. При этом он все время повторял:
— Я ничего не знаю. Вы сможете выйти из вагона через несколько минут… Я ничего не знаю.
Вагон тронулся и менее чем через минуту оказался на залитой светом станции ''Боулинг-грин". Анита выглянула в окно.
На платформе выстроилась шеренга полицейских, которые, взявшись за руки, сдерживали наседающую толпу. Человек в униформе кондуктора повозился немного с чем-то вроде ключа, и двери вагона распахнулись. Полицейских смели, отбросили в стороны, и толпа ворвалась в вагон.
Прескотт ушел со службы в половине седьмого. Уже стемнело. Воздух был прозрачен и чист, каким он бывает иногда в легкий морозец. Прежде чем выйти на улицу, он подставил голову под холодную воду, а затем тер ее полотенцем, пока не заболела кожа, но это оказалось негодным средством против овладевшей им смертельной усталости.
Район опустел. Гигантские небоскребы казались покинутыми, брошенными на произвол судьбы. Юристы и бизнесмены, журналисты и политики — все разошлись по домам. Наступал час, когда здесь можно было встретить только пьяниц, грабителей или бездомных — людей, горюющих или ведущих охоту за средствами к существованию.
Магазины на Фултон-стрит либо были уже закрыты, либо закрывались. Скоро все это обширное торжище — царство, унаследованное людьми его собственной расы или пуэрториканцами от тех, кто предпочел покинуть эти места, лишь бы не жить рядом с "черномазыми", — тоже опустеет. Двери больших универмагов были надежно заперты, сторожа и сигнализация начеку.
Закрывался и газетный киоск на углу, хозяйкой которого была женщина фантастического возраста и выносливости. Прескотт намеренно отвел взгляд от газетных заголовков.
Перед ним возник чернокожий мальчишка в ковбойской шляпе и красном пальто, который сунул ему что-т. о прямо в лицо.
— Купи газету "Черных пантер", брат.
Он отрицательно покачал головой и пошел дальше. Но мальчишка не отставал. Днем улицы города были полны такими же пареньками, продававшими листки такого рода. Прескотту очень редко приходилось видеть, чтобы их кто-то покупал. Может быть, они продают газеты друг другу? Нет, не надо над этим смеяться. Разве у тебя самого есть хоть что-то, во что ты веришь?
— Купи газету, друг. Или ты не хочешь знать правду? Ты так и останешься рабом белых хозяев этой страны.
Довольно грубо Прескотт отстранил от себя протянутую руку с зажатой в ней газетой. Мальчишка обиженно уставился на него. Прескотт почувствовал жалость.
— Хорошо, давай.
Он сунул газету в карман. Из закрывшегося уже магазинчика грампластинок продолжала нестись музыка. Должно быть, хозяин забыл выключить магнитофон. Неужели этот стук и надрывные голоса будут продолжаться здесь всю ночь и испохабят даже предрассветную тишину?
Меня тошнит, подумал Прескотт. Тошнит от полицейских и преступников, от невинных жертв и равнодушных прохожих. Тошнит от злобы и крови. Тошнит от того, что случилось сегодня, и от того, что произойдет завтра. Тошнит от белых и черных, от моей работы, моих друзей, моей семьи, от любви и от ненависти. Но больше всего меня тошнит от себя самого — чистоплюя, который воротит нос от несовершенств этого мира, зная, что никто никогда не попытается их исправить, даже если бы знал — как.
Если бы только он был на три дюйма повыше. Если бы только у него лучше шел бросок с дальней дистанции. Если бы он был белым. Или уж действительно черным.
Одного никто не мог у него отнять. У него был превосходный дриблинг. Он бесстрашно врывался с мячом в самую гущу более рослых защитников, которых заставала врасплох его стремительность. И, прежде чем чья-либо рука могла помешать ему, мяч уже описывал короткую дугу к кольцу.
Прескотт скомкал газету в подобие мяча. Сделал несколько финтов, резко повернулся и "крюком" послал "мяч" в светящуюся витрину магазина. Два очка! Наблюдавший все это бродяга захихикал, изобразил аплодисменты, а потом протянул Прескотту серую от грязи ладонь. Прескотт прошел мимо.
Завтра ему станет легче. А послезавтра? Плевать. Завтра будет легче хотя бы потому, что хуже быть уже не может. Все в порядке.
Детектив второго ранга Берт Хаскинз, который, если отбросить его английское имя, был стопроцентным ирландцем, считал работу детектива наиболее подходящей для настоящего мужчины. Но считал он так примерно неделю после вступления в должность. Затем пришло постепенное разочарование во всех иллюзиях, которые он питал по поводу дедуктивного мышления, схваток с преступниками, головокружительных погонь, и он увяз в реальной работе, состоявшей в повседневном корпении над кипами документов или беготне по десяткам адресов. Профессия требовала не столько живого ума, сколько бесконечного терпения и крепких ног. Сотни допросов, которые ничего не дают, с тем чтобы из сто первого вытянуть тонкую ниточку, ведущую к разгадке. Ему приходилось взбираться по сотням лестниц, нажимать на сотни дверных звонков, встречать испуганных, озлобленных, замкнутых или совершенно невменяемых людей.
Руководство нью-йоркской подземки выдало ему более сотни личных дел работников, которые были в разное время уволены по различным статьям трудового законодательства, и детектив предвидел, что ему придется работать сегодня допоздна. В большинстве случаев причины увольнения не имели ничего общего с нарушениями законов. Тем не менее следовало исходить из того, что каждый, уволенный не по собственному желанию, имел повод для мести. Достаточный для того, чтобы угнать поезд? Не стоит над этим задумываться. Это невозможно установить, не проработав каждый случай в отдельности.
Трое из четырех гангстеров убиты. Полмиллиона долларов, найденных в поясах на двух из трех трупов, возвращены казне. Скрылся лишь один бандит и полмиллиона вместе с ним. Личности убитых пока не установлены, так что любой из них мог оказаться в прошлом служащим подземки. Однако это не значило, что им не может оказаться именно четвертый — тот, что остался в живых.
Хаскинз со своим напарником и еще восемь пар детективов получили задание проработать эти досье, и работа эта могла занять несколько дней, если только кому-нибудь не повезет раньше. Они поделили дела поровну между собой и принялись за работу после строгого внушения шефа. "Это подонки, наглые, циничные убийцы, подвергнувшие опасности мирный труд и отдых наших граждан… От их рук пали двое ни в чем не повинных людей…" В переводе это означало: "Начальство шкуру с меня спустит, если я не добуду нужную информацию. Поэтому я сначала спущу шкуру с вас, если вы не нападете на след. Выпахать мне это дело от и до…"
И они пахали вот уже четыре часа, посещая указанные в личных делах адреса. Автобус, подземка, несколько этажей вверх по лестнице… Для них аксиомой профессии стало, что девять из десяти людей, которых приходилось допрашивать, жили в трущобах без лифта. И это было естественно. Беднота совершает гораздо больше преступлений, чем богачи. Или, точнее, беднота чаще попадается.
Полчаса назад он сказал своему напарнику Слотту, страдавшему язвой желудка, нытье которого становилось нестерпимым, чтобы он шел домой. Хаскинз и сам мог проверить три оставшихся адреса, прежде чем отправиться спать. Когда Слотт ушел, Хаскинз нанес визит в химчистку, владельцем которой был бывший служащий подземки, уволенный шесть лет назад. Причина увольнения — плевки. Да, да, он был дежурным по станции и настолько озверел от этой работы, что, запихивая пассажиров в двери вагонов в часы пик, плевал презрительно им в спины, и в один прекрасный день был пойман с поличным. Когда ему объявили об увольнении, он плюнул и попал на рукав пиджака начальника смены.
В ответ на вопросы Хаскинза он сказал, что, во-первых, больше не испытывает недобрых чувств к руководству подземки, во-вторых, он очень надеется, что эта трижды клятая подземка сгорит однажды дотла, и, в-третьих, он полдня провел в зубоврачебной клинике, и этот мясник совершенно измучил его, выдирая нерв. "Мясника" зовут доктор Шварц, номер его телефона…