Д. Штольц – Яд и Меч (страница 34)

— Да.

— Но как это возможно?

— Потому что ростовщик — это Ярвен Хиамский, Старейшина. Однако Лагот не намерен был ничего возвращать, но по своей неразумности составил бумагу-завещание, которую Ярвен и предоставил в Йефасу.

— Если все оформлено верно, то, стало быть, — лицо Юлиана осунулось. — Лагот передаст дар, если не возместит сетты? Много он взял?

— Даже не вздумай ему помогать, Юлиан, — пригрозила мать, уже очень серьезным тоном. — Он взял пять тысяч сеттов.

— Невообразимо! — Юлиан в ужасе прошептал. — Он не сможет вернуть.

— Да, и я проголосую за его смерть. Когда ты спрашивал меня, мой любимый сын, почему я не потратила клятву совета на Лагота, то я уже тогда видела его неумение жить по средствам.

Семейство Лилле Адан, при всех их тратах, тяжело было назвать расточительным. Многие плении в Луциосе имели куда больше слуг, и солили золотом на гардеробы из арзамаса, на столы с дорогим мясом и цитрусами из Детхая, на многочисленных любовниц, или любовников. Порой, проверяя отчеты в доме Совета, Юлиан не раз и не два вздергивал в немом изумлении бровь от расходов плениев на пиры. Право же, куда дешевле было раз в месяц возить из тюрем смертников.

Семейство Лилле Адан не стремилось иметь в конюшнях лишь солровских лошадей, прославившихся на весь Север, впрочем, как и Юг. А в покоях матери и сына не жили для утех сонмы рабынь и рабов, требующих особого обращения и обеспечения. И от того выходило, что Лилле Адан, при всем их баснословном богатстве, были весьма скромны в тратах и выглядели по сравнению с плениями самыми настоящими аскетами.

— Когда суд, матушка? — прошептал Юлиан. — Господин Форанцисс ничего не сообщал мне.

— Тебе еще рано его слышать. Через пару десятилетий может и зазвучит в твоей голове. А суд в середине сезона Лионоры.

— Я не понимаю, как Лагот мог влезть в долги. За столько лет-то нужно было научиться распоряжаться золотом…

— Бессмертие не дает ума, если его нет изначально.

— Странно, конечно. Когда он гостил у нас, я не припомню от него жалоб, — мыслями Юлиан унесся в прошлое.

— Он не жаловался тебе, Юлиан, потому что боялся испортить тот возвышенный образ, который смог создать в твоих глазах. Да ты ничего и не решал тогда и чувствовал себя большим гостем в этих стенах, чем Лагот, боялся собственной тени. Однако у меня Лагот часами простаивал перед рабочим столом, вымаливая дать ссуду.

— Вы отказали?

— Конечно, — ухмыльнулась Мариэльд. — Как думаешь, отчего он уехал так скоропалительно? Я выгнала его!

Юлиан чуть позже, когда на Ноэль опустилась темная и звездная ночь, поцеловал сухонькую мать, а затем с мрачными мыслями направился в спальню, где его ждала Фийя. Фийя всегда была готова успокоить господина и с присущей рабам покорностью, завидев вожделенный взгляд, принялась расшнуровывать завязки на простеньком сером платье. На стол тихо легла серебряная брошь, подаренная Юлианом, а мягкая ткань облачения упала на ковер.

В лунном свете, который лился сквозь распахнутое на балкон окно, молодая женщина, еще по-юному худенькая, раздела Юлиана, и тот повел Фийю к кровати.

Глава V. Ну здравствуй, Вицеллий

Посреди ночи, когда бледная луна нависла над бухтой, в кабинет поднялся полусонный Кьенс. В его руках возлежало, по словам торопливого гонца, послание из самого Элегиара. Свернутый и спрятанный в футляр пергамент тихо опустился на стол, а майордом скрылся на третьем этаже, чтобы досмотреть сон.

В это же время в обитый деревянными панелями коридор выглянул и Вицеллий Гор’Ахаг. Старика мучили ломота в ногах и боль в груди, отдающая в шею и левую руку, поэтому веномансер не находил себе места и злобно мерил шагами спальню. Вицеллий, в алом шелковом халате до пят, проводил взглядом удаляющегося Кьенса. Чуть погодя, выждав, Королевский веномансер покинул свою комнату, прошел две двери и попал в кабинет.

Прислушиваясь ко звукам извне, старик прокрался к дубовому столу, за которым сидел лишь Юлиан. Его мать отошла от управления, целиком переложив ответственность на сына. Посреди стола покоился в элегантном золотом футляре свиток. Футляр Вицеллий узнал сразу же, как приметил. Тяжело не узнать тубу королевства, при дворе которого прослужил более полувека.

Веномансер повел ушами. Как затаившаяся гадюка, он замер и вслушался в тишину ночи. Затем скользнул в футляр, извлек свернутый пергамент. В руку легла приятная тяжесть: добротная плотная бумага, пропечатанная бронзовым сургучом с оттиском обвитых вокруг черного платана лент. Старик покрутил письмо и припал к нему носом, вдыхая духи из золотого кипариса и апельсина. В канцелярии, при королевском дворе, все исходящие документы душили секретным парфюмом. Это было смешение дымчато-бальзамических сладких запахов, дополненных древесными полутонами, с приторно-слащавым апельсином с нотками хвои.

Вицеллий закатил в ностальгии глаза, ощутив родной запах дворца. Как же он терзался по воспоминаниям своей молодости! Сколько ошибок совершено, сколько путей оборвано! Если бы был шанс все исправить… Вицеллий печально вздохнул. Бледные губы пришлось облизать, чтобы убрать сухость. В той же степени, сколь веномансеру было плевать на страдания обычного люда, также трепетно он относился к своим делам, ставя их выше всего. И сейчас Вицеллий изнывал от любопытства. Что же таится в опечатанном свитке? В конце концов, веномансер потрогал сургучную печать и нахмурился. Затем он покинул кабинет, крадучись, словно кошка. Вернулся с небольшим оттиском в руках.

Этот оттиск печати Вицеллий прихватил из Элегиара в качестве трофея. Несколько раз в жизни ему приходилось подделывать королевские письма в корыстных целях, а потому Вицеллий знал не только, как распознать фальшивку, но и как сделать. Оттиск-подделку он вывез скрыто, под любимой пелериной, когда бежал из дворца. И сейчас как нельзя кстати оттиск пригодился. В лунном свете вампир щурился, сверяя все изгибы лент, которые обвивали черное платановое дерево. Все сходилось, точь-в-точь.

После недолгих размышлений и взвешиваний всех «За» и «Против» Вицеллий скрылся со свитком в лаборатории, что располагалась рядом с его комнатой. Там быстро раскрошил бронзовую печать, пока огонь нагревал металлическую чашу. Старик пробежал глазами по тексту. И побледнел. Письмо было адресовано ему, бывшему Королевскому Веномансеру Элегиара. Но то, кем было составлено послание и о чем оно гласило, не оставляло сомнений — это подделка! Тот, чье имя стояло в конце, никогда в жизни бы не написал то, что сейчас видел Вицеллий своими же глазами. Абсурд чистейшей воды! Но зачем, и, главное, кому это понадобилось?

Веномансер перепуганно вгляделся в фальшивые строки, запоминая наизусть, а затем вылил горячий сургуч цвета бронзы на пергамент и поставил оттиск. Спустя пару минут лаборатория уже проветривалась от тягучего аромата плавленого сургуча, а футляр лежал в кабинете. К счастью, все окна в комнатах Юлиана и Мариэльд были закрыты. На морщинистом челе вампира бродили подозрения, и он смотрел на окружавшие его стены уже иначе — они теперь казались не столь гостеприимными.

Когда все улики были убраны, Вицеллий вернулся в свою комнату, где пролежал до утра с распахнутыми глазами, не в силах уснуть. В конце концов, он пришел к мысли, что нужно бросать все и бежать. Он не мог это сделать ночью — Мариэльд беспокоилась о собственной безопасности, поэтому после заката в особняк не могла проскользнуть даже мышь, как, впрочем, и из него. Нужно дождаться рассвета, а там под видом якобы срочных дел в Луциосе покинуть семейство Лилле Адан как можно скорее.

Поутру в особняке царило оживление. Слуги подготовили коня, и Юлиан, осушив заключенного в пристройке, отправился в Луциос. Скоро близился день Валгоса, Валгосий — огромная ярмарка в честь божества торговли. И граф решил наведаться сначала в портовый город, потом к озеру Иво, чтобы сообщить нагам о смерти Спящего, а уже после этого, по другой тропе, через Иво’Элъю, посетить Лорнейские врата. Эти два города, Лорнейские врата и Луциос, были центрами торговли, и во время весенней ярмарки Валгоса туда съезжались со всего Ноэля. После ознакомления со списками гостей и купцов, Юлиан собирался вернуться в особняк и уже с матушкой отправиться в Луциос.

Вицеллий тревожно смотрел в окно, как молодой граф, ловко вскочив в седло, на гарцующем Тарантоне покинул особняк. С утра веномансер хотел поговорить с Юлианом, но тот собрался в такой спешке, что старик не успел накинуть и халат, а граф уже стоял внизу. Похоже, что впопыхах никто не сообщил Юлиану о письме. В отдалении смолк перестук копыт.

Веномансер переоделся. Надел темно-серое платье с золотыми пуговицами и любимую алую пелерину, бессменно сопровождавшую его повсюду. За это он и получил прозвище «Алый Змей». Затем замер, вперился в сундучок с опасными ядами. После раздумий Вицеллий достал пару пузырьков, а твердую суму перевесил через плечо.

Гордо осмотрев себя в зеркале, старик прогулочным шагом направился вниз. Но, заметив, что дверь кабинета приоткрыта, решил заглянуть туда. В кабинете, в светлом ореховом кресле, сидела Мариэльд и внимательно читала письмо.

При виде веномансера она едва склонила голову в приветствии. Хоть это и было сделано с улыбкой, но Вицеллий прочел в этом жесте пренебрежительность. Хозяйка Ноэля, будучи женщиной властной и себялюбивой, со всеми общалась свысока. Лишь, как заметил Вицеллий, Юлиан был исключением из правил. С сыном Мариэльд вела себя ласково, смотрела влюбленно, как глядят на сыновей царицы, видя в них себя, продолжение своего великолепия и наследие.