Д. Штольц – Яд и Меч (страница 23)
— Зиалмон… — прошептал граф, и Вицеллий лишь кивнул.
Болезненное и худое лицо вампира выражало некоторое беспокойство. Из-под тонких бровей колючим взглядом Гор’Ахаг вцепился на прикрывшего глаза Юлиана, а губы сжались в одну линию.
— Я переговорил с твоей матерью, Юлиан, по поводу нашего разговора.
— Зачем? — граф недовольно взглянул на веномансера. — Я же, когда спрашивал Вас про медуз, просил ничего не говорить матушке.
— Я был обязан сообщить госпоже. Ты рискуешь понапрасну.
— Ну и что же она сказала? Хотя я уже подозреваю… — последовал тяжкий вздох. В который раз Юлиан убеждался, что обещаниям старого веномансера доверять не стоит.
— Запретила совершать задуманное тобой. Это неразумно и глупо! И я с ней, между прочим, согласен.
— Почему неразумно? Учитель, вы сами поначалу сказали, что это здравая идея.
— Мало ли что я говорил! Если с тобой что-нибудь случится, пострадаю я.
— Вас это никак не касается. Идея моя.
— Но область-то моя, Юлиан! Ты не простолюдин, чтобы рисковать своим здоровьем ради других.
— Страдают и наши карманы, мастер.
— Карманы легко набить снова, если поднапрячь чернь. Она для того и живет.
Старый веномансер закинул нога на ногу и посмотрел сердитым взглядом на графа Лилле Адана, который своей безумной затеей грозил испортить Вицеллию всю беззаботную старость, обеспеченную и сытную.
— Сегодня гонец принес из Луциоса печальную весть. Спящий… То есть Левиафан буквально у Голубого Когтя пожрал два выходящих из бухты судна.
— Ну что ж, — Вицеллий как ни в чем не бывало развел руками. — Все умирают. Это те корабли, что задержались из-за погрузки?
— Да. Некоторые не смогли покинуть Нериумовскую бухту сразу же после указа.
— Глупцов сгубила жадность, — по губам Вицеллия проползла, подобно змее, ядовитая улыбка, и пожилой мужчина погладил шершавыми пальцами любимое паучье кольцо.
Из-за кустов олеандра показалась крепенькая девушка с чуть сутулой спиной. Карими глазами она раболепно посмотрела на Вицеллия и согнулась в поклоне.
— Тео Вицеллий. Вам подать подушки под голову? — тихонечко произнесла дрожащим голосом Кайя, служанка-айорка Вицеллия Гор’Ахага.
— Если бы мне были нужны подушки, я бы позвал тебя. Уйди с глаз моих.
Когда рабыня виновато кивнула и с подушками под мышками развернулась, чтобы уйти, старый веномансер закатил глаза и сморщился.
— Слабоумное создание. За тридцать лет ее пустая голова так и не запомнила правила, — донеслись до ушей Кайи слова веномансера.
Чуть позже тихий шелест арзамасовой юбки по выложенной камнями дорожке оповестил Юлиана о том, что скоро к нему с Вицеллием присоединится и Мариэльд де Лилле Адан. Граф шумно выдохнул, ожидая спор. Через полминуты из-за каменной ограды, оплетенной плющом и укрытой сенью сосен, показалась графиня. Две серебристые толстые косы лежали на плечах, а голубые глаза тепло взглянули на сына.
— Доброго вечера, матушка, — Юлиан подскочил со скамьи и, наклонившись, обнял хрупкую пожилую женщину.
— Доброго… доброго…
Женщина направилась к середине скамьи и мужчинам пришлось резко подвинуться в стороны, чтобы хозяйка Ноэля села туда, где ей вздумалось.
— Ваше Сиятельство, вы сегодня замечательно выглядите, — поцеловал сухую руку Мариэльд старый веномансер.
— Я знаю, Вицеллий. Юлиан, ты решил похоронить себя в желудке Левиафана и лишить меня сына? — Мариэльд подняла тонкие брови и выжидающе посмотрела на вампира с полуулыбкой на приоткрытых губах.
Юлиан никогда не видел матушку сердитой. Она всегда держала на губах улыбку и вела себя так, словно все происходящее случалось в соответствии с ее задумкой. Но слуги и все окружающие считали, что лучше не испытывать судьбу лишний раз, и исполняли все сказанное графиней моментально.
— Не лишу, матушка, — как можно увереннее заявил Юлиан. — Вериатель обещала помочь.
— Я теперь должна надеяться на милость своенравной кобылы?
— Нет, матушка, что Вы… — Юлиан взял худенькую руку женщины в свою и осторожно погладил. — Вериатель всегда приходит на зов. Это же моя Вериатель. Все получится.
— Не получится. Я запрещаю тебе выходить в море.
Как ни в чем не бывало хозяйка Ноэля откинулась на вовремя подложенную веномансером подушку, прикрыла глаза и стала наслаждаться пением цикад. Над потаенным садом нависла гнетущая тишина, а вибрирующий стрекот насекомых накалял ее еще сильнее. Юлиан молчал, а Вицеллий, делая вид, что изучает цветок голубого олеандра, высаженный по бокам скамьи в кадки, ждал продолжения. Наконец, граф Лилле Адан устало улыбнулся и распрямился.
— Матушка, я благодарен Вам за заботу и опеку, но я уже не мальчик двадцати трех лет. И вправе решать, как мне поступать.
Мариэльд ничего не говорила, лишь ласково отвечала поглаживанием пальцев по теплой ладони сына. Их одинаковые перстни, украшенные травяной гравировкой, с голубым сапфиром, терлись друг об друга ободками.
— Матушка, — Юлиан продолжил свою речь, чувствуя сухость во рту от волнения. — риск есть, да, небольшой, но он оправдан…
— Никакая выгода не сможет оправдать потерю мной сына, — перебила тихо, но властно хозяйка Ноэля. — Я тебе все сказала, Юлиан. Не смей мне перечить.
С нахмуренными бровями Юлиан поднял руку матери и нежно поцеловал. Он ее, бесспорно, любил и уважал, как никого другого на свете, но сейчас чувствовал необходимость воспротивиться.
— Я не хочу перечить Вам, матушка. Я поразмыслю над другими вариантами, но, если не найду иного выхода, то исполню задуманное.
— Найми нескольких рыбаков и щедро вознагради их семьи за утерю кормильца.
— Афенские медузы слишком ядовиты для человека! — покачал головой Юлиан. — Скольки ж людям придется умереть, матушка, чтобы осуществить задуманное?
— Ты дороже их всех.
С этими словами, не терпящими возражения, Мариэльд, не желая ничего слышать в ответ, снова закрыла глаза и ее бледное худое лицо в умиротворении замерло. Двое мужчин переглянулись — в прищуренных мышиных глазах Вицеллия явно читался укор. Юлиан поднял брови, дернул плечами и встал со скамьи.
— Норовитый характер. — донеслись слова Вицеллия, сказанные, чтобы поддержать Мариэльд.
— Твое мнение мне не интересно, Вицеллий, — холодно оборвала веномансера графиня.
Медленно Юлиан побрел к особняку, где поднялся на третий этаж. Там, крепко задумавшись над словами матери, сам переоделся и лег в постель.
В кровати, застеленной светло-серым постельным бельем, уже вовсю сопела Фийя. Прислуге, кроме Фийи, Ады и Кьенса, запрещали появляться на верхнем этаже, но даже среди этих троих доверенных слуг Фийя выделялась. Она жила не в соседней с господами комнате, как это делали супруги Ада и Кьенс, а в спальне с Юлианом. За долгие тридцать лет граф привык к рассеянной, мечтательной и глуповатой, но все же верной и добросердечной женщине. Она уже не вызывала в нем таких страстных порывов затащить в постель и не выпускать, как раньше. К тому же и выглядела Фийя теперь старше. Однако, все-таки в ее присутствии Юлиан чувствовал покой.
Мужчина подгреб посапывающую худенькую айорку поближе и прикрыл глаза, стараясь погрузить себя в дремоту. Но сон все не шел, а череда мыслей про Левиафана, нагов и матушку не давала провалиться даже в полузабытье. Двери на балкон были распахнуты, и комнату окутывал тягучий хвойный запах от растущих вдоль особняка сосен, что покачивались на прохладном ветру.
Наконец, помаявшись, Юлиан решил с утра отправиться в Луциос. Он прикрыл глаза и провалился в дремоту, где ему снова привиделась Вериатель.
Еще до рассвета он выскользнул из постели и вышел, босой и в спальной длинной рубахе, на балкон. Ищущим взглядом увидел лишь одиноко стоящую на карауле охрану. После этого достал из шкафа комплект из простых вещей, которые всегда надевал для фехтования: короткие коричневые шаровары без каких-либо украшений, такую же простую серую рубаху и темные чулки.
Спрятав кошель под легкую жилетку, он накинул поверх костюма самый обычный плащ, без гербовых отличий, а затем взглянул на перстень, что даже во тьме сиял подобно путеводной звезде. Юлиан крепко задумался, снял кольцо с сапфиром и спрятал в ящик небольшого письменного стола у стены. Граф наскоро расчесался, ладонями пригладил волосы назад.
Осмотревшись, он тихо покинул спальню и мягко зашагал в коротких сапогах по ворсистому ковру, ступая хоть и энергично, но абсолютно неслышно. Граф предполагал встретить внизу матушку, что любила поутру, когда черное звездное небо лишь готовилось побледнеть, сидеть в кресле у камина и думать о чем-то своем. Но нет. Никого не было. Дом был тих и, похоже, что все без исключения еще спали в теплых постелях.
Море за холмом было спокойно, а погода стояла свежая, но безветренная. Вдали утренние волны с мягким рокотом накатывались на каменистый бережок. Юлиан отворил створку ворот конюшни и зашел внутрь. Колыхнулся теплый воздух; пахло лошадьми. Граф любил этот аромат, отчего-то вводящий в состояние безмятежности и душевного спокойствия. В одном из денников лежал Тарантон, а его высокий бок равномерно опускался и поднимался от глубокого дыхания. Разбудив коня, Юлиан покинул с Тарантоном конюшни, скользнул в седло, а затем направился к главным воротам особняка. Там полусонная стража, различив во тьме господина, спешно пропустила его.