Д. Штольц – Искра войны (страница 81)

— Я взываю к обряду с Гейонешем, сир’ес! — быстро сказал Филипп. — Это право, прописанное законом.

— Я — закон! — оборвал его Летэ. — И не потерплю, чтобы в моем клане смели плести за спиной интриги. Если ты смеешь сеять смуту, так найди в себе остатки чести сказать в лицо то же самое, что ты говорил всем прочим.

Доселе улыбавшаяся Асска обернулась. Обернулся к замку и Филипп, услышав знакомое шуршание платья. Из главной башни величаво вышла Мариэльд де Лилле Адан в сопровождении Амелотты де Моренн, и две женщины, две неразлучные подруги, неторопливой походкой направились к старейшинам. На лице герцогини играло открытое злорадство, в то время как облик графини выражал непоколебимую благодетельность. Они ненадолго пропали за усыпанными снегом деревьями и гранитным фонтаном, ныне спящим, и вскоре подошли к трем вампирам. Амелотта с ядовитой улыбкой воззрилась на Филиппа. Мариэльд же, облаченная в серое приталенное платье с высоким воротом, и вовсе протянула ему руку. Согласно обычаям, граф должен был поцеловать руку «второй в совете», если она того пожелала, но он и пальцем не пошевелил.

— Что ж, Филипп… — жестко произнес Летэ. — Теперь выскажи все то, что ты смел говорить за спинами других!

Точно молчаливые статуи, припорошенные падающим снегом, старейшины обступили графа. Чувствуя, как его придавливает к земле одними их взглядами, он попытался найти опору, широко расставив ноги. Но ее будто не было. На него глядели из-под небес эти богатейшие владыки Севера, эти бессмертные, помнящие кровопролитные войны, о которых мир постарался забыть. Они уничтожали его взглядом, и Филиппу казалось, что горло его сдавили кузнечными тисками. И все-таки он ответил охрипшим голосом:

— Госпожа Лилле Адан. Я прибыл сюда сообщить, что вы — изменница, которая угрожает клану! Ваша измена зародилась еще задолго до суда Уильяма, в день…

— Юлиана, — поправила обвиняемая с улыбкой.

— Уильяма! В 2094 году усилиями вашего союзника был подговорен Зостра ра’Шас, чтобы его руками найти на улицах Влесбурга мальчика Генри и определить того в академию. Далее в 2120-м все тот же Зостра ра’Шас явился к Уильяму, чтобы продать ему задешево шинозу, что противоречит всем принципам торговли. Целью его было обращение Уильяма в старейшину…

— Выходит, я знала то, что свершится? — вздернула бровь Мариэльд.

— Не перебивайте!

— Если ты обвиняешь меня, ссылаясь на свое право, так и я права имею, и побольше твоих. Но продолжай, твоя речь очень занимательна. Что же я сделала дальше?

Филипп не отреагировал на выпад.

— В 2148-м Ярвен Хиамский получил от вас сумму в размере больше десяти тысяч золотых, чтобы передать дар выбранному вами вампиру. Это подтвердил его поверенный. И это подтвердят все обитатели дома Ярвена, ставшие свидетелями доставки золота из Ноэльского банка. А в 2151 году, по весне, я встретил в Корвунте этого самого Зостру, который бежал ко мне. И он тоже подтвердил, что Уильям и Генри были его целью. И они же оба стали старейшинами. Таких совпадений не бывает — это умышленный заговор.

— Зачем же я это сделала?

— Ваши мотивы пока неясны, — пояснил граф Тастемара. — Однако вашими трудами Уильям был увезен на Юг незадолго до прибытия к вам Горрона. Вы прекрасно понимали, что герцог способен собрать общую картину из элементов истории Генри и Уильяма и обратит на это внимание совета… Вашими же трудами, насколько я могу догадываться, он и был задержан на Юге.

Амелотта подошла ближе, сложила худые руки на груди и презрительно причмокнула. Затем она сказала или даже скорее прокаркала:

— Что за чушь ты несешь?!

Однако ее слова остались без ответа, потому что граф Тастемара пристально наблюдал только за Летэ фон де Форанциссом, ведь именно он решал его судьбу.

— Я прошу обряда с Гейонешем, сир’ес! — взывал он решительно. — Как бы ни пытались выставить меня безумцем, всякую правду считают безумной, пока она не обратится трагедией. И пусть то, что я говорю, кажется невозможным, вы все увидите сами. Мы жили тысячелетия в условном мире, но если мы сейчас не отреагируем, то мир рухнет. Подкупы, убийства, измена — вы окружены этим.

Старейшины стояли и переглядывались. Никто не сдерживал насмешку: у кого-то она была язвительнее, как у герцогини Моренн, у кого-то сдержаннее. Один только Летэ фон де Форанцисс был крайне серьезен. Граф Тастемара ждал ответа прежде всего от главы совета, однако тишину снова нарушила Амелотта.

И снова это сиплое, ехидное карканье:

— Ты помешался, Филипп! То, что ты называешь подкупом, было на деле всего лишь займом. Еще при мне пятнадцать лет назад Мариэльд читала письмо Ярвена. Письмо с просьбой о крупном займе. Он собирался открыть подразделение в Глеофии. Его банкирский дом подвергся погромам… В каком же году это было? Кажется, в 2137-м, после того как старый король слег, а к власти пришел совет империи. Мари, дорогая, я плохо помню год, но тот день для меня ясен, как нынешний…

— Ох нет, конечно же, какие еще расчеты могут быть между банками, кроме как не подкуп? — улыбнулась Мариэльд.

— Не пытайтесь меня запутать. У вас лишь лживые слова, в то время как в моей памяти — неопровержимые доказательства. Не взывайте к моему помешательству. Пусть вашими же трудами я и прослыл безумцем, но я в здравом уме.

— Я вижу… — ухмыльнулась Амелотта.

— Помолчите, сир’ес, — обратился к ней Филипп. — При всем моем уважении к вам, вы здесь лишь наблюдатель. Так будьте им!

— Не тебе меня учить! — зашипела Амелотта. — Ты безумец, Филипп! Безумные никогда не признаются в своем безумии, потому что все вокруг них дураки. Ты говорил про Горрона? Так знай, он поехал на Юг из-за клана Теух по просьбе Летэ и с ним все хорошо. Месяц назад мы с ним беседовали и он говорил, что его задержали по ошибке, — ответила Амелотта, а затем добавила: — Когда-то ты уже попрал наши законы, когда должен был явиться на суд графа Мелинайя в качестве свидетеля. Но что ты сделал? После того как твой отряд смыло селем, вернулся в свой замок, отказавшись свидетельствовать. Кто же виноват, что твоего умишка хватило, чтобы спасти из селевого потока не сына или внуков, а жену?! Ты уже тогда показал, что тебе дороже смертная грязь, чем мы. А теперь ты смеешь обвинять сир’ес Мариэльд, ту, кто положил жизни своей семьи на алтарь нашего клана для его же блага! А ведь мы понимаем, зачем ты это делаешь. Тебя лишили «сына», что уязвило твое самолюбие? Так Юлиан никогда не был твоим сыном! И поверь, твое безумие оскорбляет его, ведь он куда разумнее тебя. Ты думаешь, его уволокли на Юг? Он сам желал туда, и моя дорогая Мари, я уверена, отпустила его. С ним все хорошо.

Летэ покрутил браслет на руке.

Филипп обратился к нему:

— Сир’ес, единственное, что докажет правоту либо их слов, либо моих, — это обряд воспоминаний. В моей памяти правда! Я еще раз покорнейше прошу, дайте мне возможность…

— Умолкни! — глухо перебил Летэ.

— Сир’ес Летэ! Внемлите голосу рассудка!

— Я приказал тебе умолкнуть! — рявкнул тот. — Еще слово, и я убью тебя!

Филипп замолчал, напряженный.

— Я услышал достаточно и терпеть больше не намерен… — продолжил Летэ. — Теперь настал твой черед слушать. Так слушай меня! К празднику Сирриара ты явишься сюда с завещанием. До этого момента тебя здесь более не примут. Я сам определю наследника для земель твоих предшественников и передам ему родовое имя Тастемара. От Ройса к наследнику. Ты этого имени больше не достоин. Прочь с моих глаз! Покинь мой замок до рассвета!

Филипп побледнел и пошатнулся, будто его ударили наотмашь. Мариэльд же продолжала стоять, окруженная преданными сторонниками, и благодетельно улыбалась противнику, которого только что низвергла. А тот между тем развернулся и направился к замку, где перепуганные слуги после хриплого приказа стали собирать вещи, которые только-только привели в порядок.

Еще не наступил рассвет, а Гресадон Жедрусзек стоял в дверях с поддельной улыбкой. Впрочем, движения его, как и слова, были уже не так почтительны. Он оповестил, что кони оседланы, и ушел, растворившись в сумраке, окутывавшем коридор замка. Некоторое время Филипп постоял перед потухшим камином, оглядел пустым взором спальню: кровать, укрытую алым покрывалом, высокие гардины, изящные кресла — и покинул ее. За ним шел такой же немой слуга, волоча на себе сумки. Второго отправили оповестить сэра Мальгерба.

Он спустился во двор и по уже расчищенной за ночь дорожке ушел влево, к конюшням. Все вокруг белело снегом, и один лишь замок со спящим садом чернел на фоне этой мертвой белизны. До графа донеслись голоса. Там, на круглой площадке перед конюшнями, стояла Мариэльд де Лилле Адан в окружении свиты, состоящей из личной служанки Ады, охранников и обычной прислуги вроде цирюльника и швей.

Мариэльд обнимала свою старую подругу, гладила ее по плечам, а лицо Амелотты, исчерченное злыми морщинами, от этого будто бы молодело и добрело. И Летэ стоял рядом. Он тоже тянул к сребровласой графине свои руки, и воздух дрожал от бряцания его рубинового браслета. Она принимала их, снимала перчатки и отвечала ласковыми поглаживаниями, будто гладила мужа, брата и друга одновременно.

— Когда же, Мари? — спрашивала тихо Амелотта.

— Приезжай когда захочешь, моя дорогая.