Д. Штольц – Часть их боли (страница 24)
– Ты желаешь невозможного: вырастить вместо обычного дуба нечто иное, невообразимое, чего нет в постоянной природе!
– Разве вы сами не желали этого в свои молодые годы? Разве не этим желаниям мы обязаны своим рождением? – с пониманием улыбнулся Горрон.
Сказанные им слова возродили в аристократе давние воспоминания, но он лишь тряхнул головой, увенчанной бофраитским колпаком. Затем, подумав, ответил:
– Будь по-твоему. От вас – бесплодных паразитов – я не жду никакой пользы, но и опасности от вас нет. В отличие от других. Так что доживайте свою бесполезную жизнь, а там, может, чем-нибудь отплатите за мое «прощение», в чем я, правда, сомневаюсь. А пока гарантирую как с моей стороны, так и со стороны братьев и сестер неприкосновенность всему твоему клану, вашим землям и вашим потомкам.
– Спасибо, – кивнул Горрон и приложил руку к сердцу.
– Прощай!
Аристократ деловито положил руку на суму с картой и, наблюдая завороженное лицо герцога, который залюбовался луной, тоже невольно поддался порыву. Вскинув старые глаза к небу, сам того не желая, он вдруг окунулся в воспоминания своей душевной юности, когда порой у него еще возникало желание восхищаться новым для него миром. И тут же в нем всколыхнулась любовь к Мари. Он чувствовал затухание ее старой души, такой же старой, как и его. Создав портал, он торопливо исчез в его сияющем зеркале. Оттуда успела дохнуть морозом и снегом зима, что вовсю царствовала на вершинах острых Астернотовских гор.
Горрон остался наедине с собой. Он дождался, когда портал осыплется, будто стекло, и стеклышки эти растают в траве, не оставив после себя и следа. Тогда он опять присел на плащ, скрестил ноги и уперся в них ладонями. Герцог продолжил глядеть то на луну, рассматривал ее бледную красоту, то на заваливающийся на бок дуб.
– Что ж… Прощения… Они убивали, жгли, изгоняли всех своих детищ, когда додумались до конструктов-сердец и поняли, что все дети им соперники. Теперь, стоило им почувствовать угрозу перемен, они начали нас «прощать»… Разве провинились мы? – задумчиво произнес Горрон. – Они так привыкли, что дети должны просить у родителей прощения…
Он поднялся с плаща и заходил по мокрой траве. Взор его был обращен к реке, и к небу, усыпанному звездами, и к дубу, и к мирно жующей траву лошади.
Горрон думал о грядущем.
– Все они лишь пытаются сделать так, чтобы все было как раньше, где они велики, а у их ног пресмыкаются, целуя подошвы, люди и изуродованные ими детища. Они хотят, чтобы эти детища в дальнейшем спасли их ценой своих жизней. Все глядят назад. Что Летэ… Что Филипп… Что Прафиал… Что Гаар… Разве не мог я спасти Летэ? Мог, но он давно стал походить на замшелый камень, в чем я совершенно согласен с Мариэльд. Разве не мог я помочь Уильяму-Юлиану? Мог. Однако зачем, если он, гордец, сам не хочет принимать помощь? А Гаар… Что ж, Гаар – демон, привыкший к поклонению… Пусть тебе будет уроком, что не всякое дитя желает расплачиваться за твои грехи, да еще и искать прощения… Ты был так уверен, что я пойду у тебя на поводу и выкраду карту? Ты думал, что всякого можно купить, а того, кто не подкупен, как Филипп, необходимо сломить и раздавить с помощью его подкупленных друзей? Однако знай, что Филипп сжег настоящую карту. А у твоего сердца лежит пустышка! Я не обманывал своего единственного родственника, который напоминает мне о любимом брате. Я открыто признался ему в своей намеренной измене: и о договоре через Прафиала с Гааром, и о том, что якобы ради собственного корыстного блага пожелал стать звеном между кланом и велисиалами. И он мудро доверился мне, понимая, что способен победить бога в сражении, но обмануть бога и добыть мир могу только я! Что ж… Кажется, справедливость восторжествовала, но, свершив ее, я не допустил кровавой расправы, заставив пообещать мир. И ты ведь уже не сможешь, Гаар, отомстить. Я разгадал твои слабости, о демон, не могущий нарушать данные клятвы и оттого избегающий их…
Горрон продолжил стоять подле лошади, пока та не ткнула его мордой, фыркнув. Тогда он ласково улыбнулся и пригладил ее теплые раздувающиеся ноздри. Затем снова принялся разглядывать мертвую красоту луны и гадать, как все случится в будущем. А он обязательно до этого будущего доживет и увидит все воочию!
– Что касается вас, Уильям-Юлиан, – шепнул он задумчиво напоследок. – Вы сами отказались от моей помощи и пренебрегли родственными узами, которые передались вам от Гиффарда и которые должно чтить… Оставляю вас наедине с демонами. Вот и посмотрим, сможете ли вы, гордец, справиться собственными силами, когда д
Глава 7. Божество мерзости
2156 год, весна
Элегиар
Солнце лучило сквозь веки, но лучило без боли, приятно. В безмятежности Юлиан приоткрыл глаза. Комната, в которой он лежал, была наполнена светом; южный ветер залетал в окошко, играл с черными прядями мужчины, шептал теплом и тут же весело уносился прочь. Ему показалось, что он очнулся от невероятно долгого сна. Его руки, ноги и голова были легки – будто невесомы. Медленно сев на ложе, он коснулся лба и рассмотрел свою белую ночную рубаху, затем поднялся и пошел к окну. Там он невольно прищурился. Небо было ярко-голубым. В раскинувшемся под ним саду между апельсиновыми деревьями работали невольники. В ветвях голосили певчие славки, и их нежная трель, напоминающая флейту, заставила пробудившегося улыбнуться.
Он стоял, любовался этим буйным цветением, нежным солнцем, слушал шелест одетых в зелень деревьев, вдыхал запахи девственно-белых цветов апельсина. И улыбался, как улыбался только в юности, – открыто, добродушно. В его только что очнувшейся душе расцветало счастье умиротворения.
Позади шелохнулась какая-то тень.
Курчавый раб, проспавший пробуждение своего хозяина, поднялся с кушетки и испуганно шепнул:
– Почтенный Ралмантон…
Юлиан резко замер, опершись ладонями о подоконник. Что-то знакомое шевельнулось в его памяти, что-то темное. Ему доводилось бывать здесь. Он уже видел этот сад… Он знает этот особняк… И тут на него обрушилась темная волна воспоминаний, гнетущих, мрачных, захлестнула все нутро, заставила судорожно вздрогнуть, будто Юлиан захлебывался. Пальцами он зло вцепился в подоконник. Сад перестал его радовать, пение птиц потеряло очарование. Улыбка спорхнула с его лица, а само лицо исказилось: взор потяжелел и растерял невинность.
Он почувствовал, что за спиной у него не только курчавый раб из Зунгруна, но и охранник. Еще несколько находятся в коридоре, стерегут вход в покои старейшины, а то и самого старейшину.
– Почтенный Ралмантон… – снова робко повторил раб.
– Да, Аго? – спросил слишком ровным голосом Юлиан.
– Ваш отец сейчас во дворце. Говорят, важный совет. Он… Надо отправить посыльного, что вы очнулись ото сна!
Юлиан оглянулся на невольника Аго, который дрожал перед ним, как перед будущим хозяином, затем – уже на раумовского охранника со знакомым рыбьим взором. Выходит, Илла жив? После всего произошедшего? И даже никому не поведал о том, что его нареченный сын – не сын?
– Вас одеть, чтобы вы после долгой болезни… ну… увиделись с отцом? – спросил раб.
– Да. Принеси мне наряд из моих будничных, не слишком ярких, – холодно произнес Юлиан.
– Хорошо, почтенный.
– И прикажи подготовить лошадь.
– Но зачем? Хозяин… Он же на совете… Он сам прибудет сюда…
– Тебе что приказали? Чтобы я дождался возвращения своего отца из дворца, раз мое пробуждение произошло в его отсутствие, и встретился с ним?
Аго кивнул. Покосившись на стоящего рядом наемника и понимая, что все сказанное будет тут же передано советнику трудами раумовских охранников, Юлиан добавил:
– Тогда я сам отправлюсь навстречу достопочтенному Ралмантону. Пусть меня сопровождают больше десяти всадников, одетых в лучшие свои наряды, а впереди едет глашатай с серебряным знаком советника. Я желаю встретить его с почетом и обсудить важные вопросы, не терпящие отлагательства. Делай что велено, Аго!
Рабу не было сказано ни слова о том, что молодой Ралмантон может поехать навстречу, но и ни слова про то, что не может. Что делать, Аго не знал… Требование было хоть и необычным, но приказу хозяина не противоречило. И все-таки юный раб засомневался, но, столкнувшись с сердитым взглядом, привычно испугался, что его накажут, поэтому тут же стремглав побежал к майордому. Чуть позже, получив разрешение, он кинулся за вещами. Все это время раумовский охранник продолжал стоять позади и чуть сбоку: немой, расслабленный, – но рука его как бы невзначай лежала на ножнах, ласкала их кожаную оплетку. Юлиан чувствовал его человеческий запах. В вампире медленно пробуждался голод, который вскоре обещал свести с ума. Бегло смерив стражника взглядом, он сглотнул слюну и почувствовал отвратительное жжение в горле, а затем быстро осмотрелся.
Не лежат ли здесь затаенные подслушивающие камни?
В спальню, выходящую окнами на сад, торопливо вбежал с костюмом в руках Аго. Передав его, он тут же приволок оправленное в золото зеркало, опер его на две ножки и придержал, высовываясь сбоку.