Д. Штольц – Часть их боли (страница 12)

Существо стояло качаясь и глядело на карту своей тысячей глаз-звезд поверх трещавшего пламени.

– Я не знаю, где ее спрятали! – грозно продолжил Филипп, чувствуя во рту вкус крови. – Путь только на этой карте. И если я сожгу ее, ты в жизни не отыщешь сестру! Больше никто не знает, где она!

Существо бесшумно оползло его по кругу, не приближаясь, но и не отдаляясь. В ответ Филипп также обошел костер, держа руку вытянутой. Миг – и карту слизнет прожорливое пламя. Еще миг – от нее не останется и следа. Успеет ли велисиал? Однако тот сомневался. Именно поэтому застыл… Он так напоминал то странное существо в пещерах в Офурте, что не оставалось сомнений. Граф уже встречался с подобным созданием. Хотя то, в пещерах, выглядело чуть иначе. Только сейчас, когда велисиал замер, Филипп заметил, что конечности у него расположены неравномерно. Больше их было на правой стороне, да и глаза будто бы скошены вправо, словно существо являлось не цельным, а половиной целого.

Понимая, что призрачное существо неуязвимо, солры в ужасе отхлынули от него волной, застыли подле господина. В воздухе разнеслись молитвы, пока Филипп продолжал глядеть на своего врага ледяным взором.

– А теперь слушай меня, Гаар, – приказал он. – Я требую обмена пленниками! Явись в замок Йефасы ко дню Аарда. Если не явишься, карта будет уничтожена! Не думай, что сможешь подловить меня на пути в Йефасу, обмануть или даже убить. Поверь, я успею сделать так, чтобы твоя сестра осталась погребена в горах навечно.

Существо колыхалось на месте, и взор его был прикован к протянутой к огню руке. Видимо, оно размышляло. Судя по всему, творить магию в этой бесплотной личине оно не могло. Пока гвардейцы шептали молитвы, Филипп не отрывал решительного взгляда от противника. Время тянулось бесконечно долго. Наконец велисиал за костром съежился и нехотя скользнул под сень раскидистой ели, где стал напоминать скорее ее тень. Задержавшись ненадолго у дерева, чуть погодя он слился с ночью, потух, как погасший светильник, и исчез.

Еще некоторое время Филипп ждал у костра, чувствуя, как задеревенело его тело, как сжались в ком мускулы и нервы. Однако, похоже, враг понял, что рисковать пока не стоит. В конце концов граф, едва пошатываясь от напряжения, лишившего его последних сил, отодвинулся от костра. Трясущейся рукой он спрятал у груди драгоценную карту, которая спасла ему жизнь. Он ослеп на один глаз, лицо было изуродовано, он лишился уха, которое свисало где-то около шеи, а плечо его отвратительно вывернуло. Но в сегодняшней битве он победил. Победил духом.

К нему кинулись гвардейцы, чтобы помочь. Они переживали, что ранение угрожает жизни того, кого они любили как простые воины. Их даже не смутило, что из разорванной щеки выглядывают острые клыки. Но граф лишь спокойно отмахнулся, помощи не принял – только отослал их на поиски Жака. Они вступили в лес, как боящиеся темноты дети. Филипп сосредоточенно слушал их шаги, пока наконец не убедился, что они возвращаются с телом ребенка… Он казался внешне спокойным, но сел по-старчески устало, будто все случившееся его доконало. И, со стоном вправив себе плечо, граф дрожащими руками принялся вытаскивать из щеки щепки, отчего кровь заструилась по гамбезону и штанам.

Никто из солров не мог уснуть до утра. Все боялись. Несчастного пажа Жака, прозванного ласково Жучком за любовь быстро и с треском грызть орешки, как трещат крыльями жуки, похоронили в корнях елей.

Утром гвардейцы выдвинулись в путь. С того момента они заметили, что их хозяин очень переменился – всего-то за одну ночь. Если и прежде он был осторожен, но все-таки позволял себе разговоры у костра и шутки и всячески поддерживал своих воинов, то после появления врага отделился от всех. Взгляд его сделался ледяным. Пронзительные синие глаза разглядывали каждого, не веря никому. Он подолгу молчал, даже когда его спрашивали о чем-то, а его одеревеневшая рука всегда лежала у сердца, где он хранил и свою жизнь, и свою смерть. Ночами напролет граф сидел вплотную к костру, готовый в ответ на нападение сдержать клятву и сжечь письмо. А если не сжечь, так разорвать или утопить в растаявших снегах, что обратились бегущими ручьями.

Между тем его нельзя было назвать сумасшедшим – хоть он и доводил себя до безумия, но то было безумие вынужденное и оправданное. Странные дела творились вокруг отряда, пока он двигался в Йефасу. В один из дней мимо них проскакал самого непритязательного вида гонец, который под видом хромоты лошади попросил отдыха у костра, однако был изгнан Филиппом. Когда гонец воспротивился, то солрам был отдан жесткий приказ умертвить его. И только тогда непрошеный гость спешно удалился на своих двоих, бросив и лошадь, и пожитки и устремляя слишком долгие взгляды на протянутую к огню руку со свернутой картой. Может, взгляды и были лишены подозрительности, а может, гонец был самым обычным человеком, удивленным столь нерадушному приему, но таких сомнительных встреч на их пути случилось немало.

Каждая отзывалась в мыслях графа напряженным вопросом: а не Гаар ли затаился, готовый подойти как можно ближе, чтобы мгновенно убить своего врага?

В одну из ночей опустился густой туман, окутавший холм у реки, где расположились бивуаком гвардейцы. Граф сосредоточенно вслушивался в окрестности, пока не почувствовал в своих пальцах слабость. Но слабость эта нарастала очень медленно и незаметно, смыкая очи. Рука его почти безвольно опустилась, а пламя костра, подле которого он сидел, поблекло, затухая, как вдруг в его ноги упала сова. Упала странно… Точно уснула в полете… Филипп резко разогнулся и огляделся; заметив, что гвардейцы спят мертвым сном, он сделал решительный шаг к огню. Прыгнувшая на бумагу искра охватила карту, готовая разгореться в жадное пламя, но подул ветер, и странный туман на глазах поредел, пока не рассеялся.

Уже поутру оказалось, что несколько гвардейцев так и не очнулись, уснув беспробудным сном.

Однако после того как краешек карты слегка подгорел… С того момента прекратились все странности. Понял ли велисиал, что столкнулся со слишком решительным и настороженным врагом, к которому невозможно подкрасться незамеченным? Осознал ли, что перед ним тот, кто не собирается быть жертвой? Или то была попытка ослабить бдительность? Если Гаару и удалось подобраться к графу Тастемара в облике кого-нибудь, пусть даже он ехал рядом с ним в личине солра, – ему не дали ни шанса. Но какова цена этой изнуряющей борьбы? Когда напряженный ум, выискивающий опасность в каждой поселковой лающей собаке или проезжем путнике, прояснялся, Филиппу казалось, что это одно из тех сражений, что станет последним независимо от исхода.

Глава 3. Надтреснутый совет

Йефаса

«Явись…»

За время пути Филипп трижды слышал призыв главы, который обращался к нему и ко всем старейшинам. Подъезжая, граф оглядел Молчаливый замок, гудевший и шумевший, будто живой. Впервые он был полон, как во времена своего расцвета. Однако солнце ярко лучит и в полдень, и на закате. К только что прибывшему гостю тут же заспешил семенящим шагом управитель Жедрусзек в своей алой мантии. Его левая рука покоилась под одеждой. Приблизившись, он замер в поклоне, правда не таком вежливом, как прежде.

– Вам позволили явиться сюда вновь? – неуверенно спросил он.

Филипп окинул управителя ледяным взглядом, пытаясь разобраться, насмешка это над изгнанным старейшиной или незнание? Но взгляд Жедрусзека был настолько испуганным, к тому же рука его, явно больная, покоилась под мантией, что граф понял: в том беспорядке, что сейчас творится, даже управитель не осиливает все свои задачи.

– Позволили… – спокойно сказал он. – Подготовь комнату мне и слугам. И сообщи господину Форанциссу, что я прибыл с важными известиями.

– Хорошо. Скоро намечается совет по делу графини Лилле Адан, – после небольшой заминки ответил Жедрусзек.

– Горрон де Донталь уже прибыл? – спросил граф и, увидев отрицательный взмах головы, продолжил: – Что-нибудь известно о его прибытии? Где он?

– Я не ведаю. Наш господин в последние дни… сильно занят. Поэтому мы не рискуем нарушать его покой…

– Кто будет на совете?

– Точно не знаю… – поджал губы управитель.

– Если не знаешь, слуга, так скажи хотя бы, кого еще нет, – граф старался говорить как можно сдержаннее.

– Нет Марко Горнея, Синистари, а также Федерика Гордого и Намора из Рудников.

Филипп фон де Тастемара не ответил, но подумал, что, значит, остались лишь те, кто жил на Дальнем Севере.

– Пойдемте со мной, – растерянно бросил Жедрусзек. – Нужно найти других слуг, чтобы подготовить вам покои. Давно замок не был так полон… Да, полон… так что и слуги, и конюхи сбились с ног…

Жедрусзек печально вздохнул, поправил больную руку, которую повредил в приступе ярости его же хозяин, и повел нежданного гостя по череде темных коридоров.

В замке было не протолкнуться. По пути Филиппу встречались те старейшины, с которыми он хорошо общался, и те, кто был едва знаком, а еще те, об имени которых приходилось лишь догадываться по внешнему виду. Сюда съехались старейшины совсем молодые, занятые пока лишь накоплением богатств. Они с любопытством глядели на осанистого графа Тастемара и тут же спешили дальше, будто каждая их минута стоила большого злата. Здесь были старейшины едва живые. Старики Винефред и Сигберт уже не имели ни носов, ни ушей, а на их черепах земляного цвета висели паклями остатки волос. Они и ходили, как звери, ковыляя и пригибаясь, не нагие только ради приличия. И не обратили они на графа Тастемара ни единого взора, но не от презрения, как вещала когда-то Амелотта, а скорее оттого, что мало что на этом свете их теперь интересовало. Наблюдая за их лицами, Филипп понимал, что, даже захоти они снова примкнуть к миру живых, мир живых их уже не примет.