Д.Б. Протеев – Анна. Итог (страница 2)

Одержимость своим здоровьем привела её в специфические сообщества. В реальном мире, среди обычных людей, она старалась не афишировать свои проблемы, изображая легкую ипохондрию. Но в виртуальном пространстве, в защищенных сегментах сети, нашлись единомышленники. Это были странные люди: некоторые страдали редкими генетическими заболеваниями, делающими их иммунитет хрупким; другие были трансгуманистами, внедрившими в себя кибернетические импланты, которые требовали постоянной медикаментозной поддержки; третьи, как и она, были «старыми душами», прожившими слишком долго и накопившими уникальный, часто тревожный опыт взаимодействия с медициной будущего.

На закрытом форуме «Био-Щит» Анна зарегистрировалась под ником «Феникс_7». Здесь, в чатах и голосовых комнатах, она проводила вечера. Они обсуждали новые разработки фармгигантов, делились рецептами коктейлей из добавок, предупреждали друг друга о побочных эффектах экспериментальных терапий, спорили о теории и практике выживания в мире, полном патогенов.

– Ты пробовала новый нано-комплекс «Эгида-9»? – спрашивал пользователь с ником «Стальной_Корень», мужчина, чье тело на 40% состояло из синтетических заменителей органов.

– Говорят, он создает временный барьер для РНК-вирусов.

– Пробовала в прошлом месяце, – отвечала Анна, набирая текст на голографической клавиатуре.

– Эффективность около 85%, но есть побочка в виде мигреней и легкой тошноты. Мой метаболизм расщепляет активное вещество слишком быстро. Пришлось увеличить дозировку, но тогда печень… вернее, её аналог, начинает барахлить.

– А если комбинировать с гепатопротекторами на основе стволовых клеток медуз? – вмешивалась девушка с ником «Лунная_Орхидея», которая страдала аутоиммунным синдромом.

Анна задумчиво смотрела на экран. Эти разговоры были её социальной жизнью. Здесь её понимали. Здесь не нужно было объяснять, почему нельзя пойти на концерт в переполненный зал во время сезона гриппа, или почему поцелуй требует предварительного обмена медицинскими сертификатами. Здесь страх быть зараженным не считался паранойей, а был разумной осторожностью. Но чем больше времени она проводила в этих сообществах, тем сильнее чувствовала отчуждение от остального мира. Обычные люди казались невероятно хрупкими и в то же время безрассудными. Они чихали в ладоши и шли на работу, целовались на остановках, ели непроверенную еду в уличных ларьках, плавали в общественных бассейнах. Они жили, не думая о миллионах невидимых врагов, кишевших в воздухе. Их жизнь казалась ей сплошным риском, игрой в русскую рулетку, в которой они даже не знали, что держат револьвер у виска.

– Вы как дети, – написала она однажды в общем чате, когда группа обсуждала вспышку нового штамма ротавируса в городском метро.

– Вы ходите туда, зная об эпидемии. Как можно быть такими беспечными? Ей ответили смайликом с пожатием плеч.

– Потому что иначе нельзя жить, Феникс. Страх парализует. Мы предпочитаем рискнуть и заболеть на неделю, чем запереться в бункере навсегда.

Анна отложила планшет. «Запереться в бункере». Разве она не сделала именно это? Её жизнь стала бункером. Высокотехнологичным, комфортным, безопасным, но бункером. Она смотрела на свои руки – молодые, гладкие, сильные. Клетки, из которых они состояли, могли жить вечно. Они могли восстанавливать любые повреждения, регенерировать ткани, противостоять времени. Но они были бессильны перед крошечным вирусом, который обычный ребенок победил бы за три дня без всяких лекарств. Ирония ситуации давила на неё. Она победила смерть, только чтобы стать рабом жизни. Избежала конца, только чтобы оказаться в ловушке бесконечного процесса выживания.

В тот вечер она сидела у окна, глядя на огни города. Где-то там, внизу, кипела жизнь. Люди смеялись, любили, ссорились, умирали. Их жизни были короткими, яркими вспышками. Её жизнь была тлеющим углем, который никак не мог погаснуть, но и не разгорался в настоящее пламя. Она чувствовала холод, проникающий до костей, несмотря на идеальный климат-контроль в квартире. Этот холод шел не снаружи, а изнутри, из самой глубины. Вспомнился Николай Андреевич. Его слова о том, что он не знает, спас ли он её или создал новый вид одиночества, звучали теперь как пророчество. Он создал существо, которое выпало из естественного хода смены поколений. Существо, которое было слишком совершенным, чтобы стареть, и слишком уязвимым, чтобы жить полноценно. Анна вздохнула и повернулась к столу, заваленному баночками. Завтра нужно будет заказать новую партию интерфероновых индукторов. И проверить срок годности противовирусных наногелей. И связаться с поставщиком редких трав с Марсианских колоний. Жизнь продолжалась. Бесконечная, осторожная, одинокая жизнь.

Глава 2. Театр одного актера

Если здоровье было её физической тюрьмой, то отношения стали тюрьмой эмоциональной. Анна давно отказалась от идеи долговременных союзов. Брак, семья, дети – всё это было невозможно для женщины, которая не стареет и у которой не может быть детей. Как объяснить мужу, что через двадцать лет она буду выглядеть так же, как в день свадьбы, пока он будет превращаться в старика? Как растить ребенка, который состарится и умрет у тебя на руках, пока ты останешься молодой матерью? Эти сценарии она проигрывала в голове тысячи раз, и каждый раз финал был одинаково болезненным.

Поэтому она выбрала стратегию краткосрочных связей. Легкие романы, ни к чему не обязывающие встречи, отношения по взаимному согласию с четкими границами. Она выбирала мужчин, которые сами не искали серьезности: путешественников, ученых в командировках, художников, сосредоточенных на своем творчестве, или просто тех, кто, как и она, боялся глубокой привязанности. Внешне она была идеальной партнершей. Красивая, умная, начитанная, финансово независимая. Она умела слушать, поддерживать разговор, создавать атмосферу уюта и праздника. Мужчины тянулись к ней, как мотыльки к огню. В начале каждого романа она чувствовала всплеск интереса, азарт исследования нового человека. Она узнавала его историю, его мечты, его страхи. Она примеряла на себя роль той, кто ему нужен: иногда заботливой слушательницы, иногда веселой собеседницы, иногда страстной любовницы.

Но очень скоро, обычно через несколько месяцев, маска начинала тяжелеть. Проблема была не в мужчинах. Они были обычными людьми со своими достоинствами и недостатками. Проблема была в ней, в её накопленном опыте, в её восприятии времени. За сто с лишним лет она видела столько типов мужчин, столько сценариев развития отношений, что всё новое казалось ей вариацией уже пройденного.

– Ты такая загадочная, – говорил ей Марк, архитектор, с которым она встречалась последние три месяца.

– Я чувствую, что знаю тебя сто лет, но при этом не знаю совсем. Анна улыбнулась, поправляя прядь волос. Эта фраза была ей знакома до тошноты. Её говорили Дэвид в Париже в 2080-х, Сергей в Москве в 2090-х, Кенджи в Токио в 2110-х. Все они находили в ней какую-то глубину, которую принимали за загадочность, не подозревая, что это просто осадок веков.

– Может, ты просто проецируешь на меня свои фантазии, – отвечала она шутливо, стараясь скрыть усталость в голосе. Но внутри она чувствовала, как нарастает холодность. Этот процесс был мучительным. В начале отношений она ещё могла искренне увлекаться. Ей было интересно узнавать детали чужой жизни, делиться моментами радости. Но по мере развития сюжета она начинала предвидеть конец. Она знала, чем закончится эта история. Знала, какие фразы будут сказаны при расставании, какие оправдания будут приведены, какая боль последует за ними. Она знала, что он начнет искать в ней недостатки. Что его первоначальное восхищение сменится раздражением от её неожиданной холодности, от её нежелания строить планы на будущее, от её странной осторожности в быту.

Он начнет спрашивать: «Почему ты не хочешь поехать ко мне домой знакомиться с родителями?», «Почему ты всегда носишь с собой антисептик?», «Почему ты никогда не говоришь о том, что будет через пять лет?». И ей придется лгать. Или уходить.

В последнее время лгать становилось всё труднее. Имитация эмоций требовала колоссальных затрат энергии. Когда Марк брал её за руку и смотрел в глаза с надеждой, Анне приходилось напрягать всю силу воли, чтобы в её взгляде появился ответный теплый свет. Когда он рассказывал о своих планах построить дом, она должна была кивать с интересом, подавляя внутреннюю усмешку: «Дом? Ты думаешь о доме, а я видела, как рушатся цивилизации». Эта двойственность размывала её личность. Кто она на самом деле? Та, кто чувствует эту ледяную пустоту, или та, кто играет роль влюбленной женщины? Границы стирались. Иногда ей казалось, что она вовсе не имеет собственных эмоций, что она лишь зеркало, отражающее желания других. Расставания стали самым тяжелым испытанием.

Раньше, десятки лет назад, она ещё могла грустить, чувствовать потерю. Теперь расставание вызывало лишь облегчение, смешанное с чувством вины. Облегчение от того, что маска снята, что не нужно больше притворяться, что можно вернуться в своё безопасное одиночество. И вина за то, что она опять использовала человека, опять втянула его в свою игру, зная, что у этой игры нет будущего. С Марком всё закончилось в дождливый вторник. Он пришел к ней в квартиру, мокрый и взволнованный.