Чжан Тянь-и – Дождь: Рассказы китайских писателей 20 – 30-х годов (страница 84)
Инь будто пробудилась от кошмарного сна и сразу почувствовала обрушившуюся на нее тяжесть. Она молчала, понурив голову. Топот ног затих вдали, как отхлынувшая от берега волна. Женщина горестно взглянула на своих четверых детей и вздохнула:
— Все! Теперь нам конец!
Когда на горе загремели выстрелы, по ее щекам неудержимо потекли слезы. Наплакавшись вдоволь, она почувствовала некоторое облегчение. Затеплилась последняя искорка надежды: «Может оыть, это все-таки не он. О Небо! Как хорошо, если бы это был не он!» Подняв залитые слезами глаза, она шептала молитву.
Вскоре к ней подошла Чжан Эр-нян со своей будущей невесткой. Радостная и возбужденная, старушка громко сказала:
— Ты потрудилась на славу! Теперь все будут почитать тебя как богиню!
Инь склонила голову и тихо проговорила, стараясь скрыть свое горе:
— Не говорите так, матушка! Боюсь, счастье мне изменило!
Чжан Эр-нян принялась ее журить:
— Глупая, неужели не соображаешь? Сколько людей ты спасла сегодня, сколько домов уберегла… Кто же ты, как не живая богиня?
Браг в этот день был отбит и у восточной горы, и в устье реки. Вечером во всех окрестных селах и деревнях трещали хлопушки, все ликовали; одна Инь, забившись под одеяло, глотала слезы…
— Насилу нашла тебя! — с укором сказала Чжан Эр-нян, с шумом ворвавшись в комнату. — Э, да ты в постели валяешься… Живо вставай, сельский староста и командир ополченцев зовут нас к себе. Говорят, награду будут выдавать.
Вся в слезах, Инь продолжала лежать.
— Чудно! — удивилась Чжан Эр-нян. — И чего ты ревешь? Всюду только и разговоров что о тебе! Я говорю, счастье тебе выпало, а ты плачешь. Вставай скорей, сама увидишь, паши собрали тебе кучу подарков! Хоть целый год гни спину па рыбной ловле, столько не заработаешь!
Инь разрыдалась еще сильнее.
Сбитая с толку, Чжан Эр-нян начала сердиться.
— Ну чего ревешь? Говори же! Чистый как стеклышко дом поганишь слезами![137]
Глотая слезы, Инь поднялась с постели, схватила Чжан Эр-нян за руку и рухнула перед ней на колени.
— Матушка Чжан! Простите, будьте великодушны, у меня такое горе, совсем голову потеряла.
Чжан Эр-нян заставила ее подняться с пола:
— Просто ума не приложу: тебе бы радоваться, а ты голосишь!.. Живете вы в море, вот и одичали!
Инь продолжала всхлипывать:
— Матушка… вы ничего не знаете… Моего хозяина убили!
— Ты что, рехнулась? — вскричала Чжан Эр-нян. — Кто тебе сказал?
— Слышала… от ополченцев… только что рассказали, — стараясь сдержать слезы, ответила Инь.
Чжан Эр-нян недоверчиво покачала головой.
— Ерунда какая! Откуда им знать, ведь они на вашем острове не были и мужа твоего в глаза не видали!
Инь хотела возразить, но прикусила язык и потупилась.
— Ты мне голову не морочь! — вышла из себя Чжан Эр-нян. — Говори толком! Нечего темнить!
Инь подняла заплаканные глаза и с опаской огляделась:
— Только, пожалуйста, никому не говорите, матушка! Его сегодня убили, он поднимался на гору вместе с японскими дьяволами…
— Вот как! — изумилась Чжан Эр-нян. Потом покачала головой. — Что-то мне не верится. Как ты его узнала?
— Я еще с горы его увидела, только не знала точно, он ли это. Когда ополченцы рассказали, что убили кривого китайца, у меня разом пропали все сомнения. Сами посудите, одноглазый, в клеенчатом дождевике и бамбуковой шляпе. На острове одноглазых больше пет.
Инь опять зарыдала.
Чжан Эр-нян подошла к двери, плотно ее закрыла.
— Дурная голова, раз так вышло, чего же слезы лить! Тварь, а не человек был у тебя мужик! Дом сожгли, дочь опозорили, загубили, а он вместо того, чтобы мстить бандитам, стал им подсоблять. Разве ж это человек?! К такому подлецу ни у кого не должно быть жалости, даже у тебя. Он знал, что ты с детьми бежала сюда, так нет, не подумал о том, как уберечь вас, а взял да привел этих дьяволов! Не было у него ни капли совести! Поверь мне, счастье твое, что его убили.
Покорно выслушав Чжан Эр-нян, Инь с грустью сказала:
— Как же мне одной жить? Ведь детей целая куча!
— Не твоя это забота. Всем миром тебе поможем! Идем получать награду!
Чжан Эр-нян чуть ли не силой потащила за собой женщину.
На улицах трещали хлопушки. Дети Инь стояли возле дома и радостными, изумленными глазами следили за торжеством. Они даже не заметили, как в двух шагах прошла их мама.
Ша Тин
УБИЙЦА
Тяньбин[138] с переломанной ногой, точно шелудивый пес, доживал в храме Ваньемяо свои последние дни.
Храм стоял на холмистом месте, где арык семьи Му соединялся с оросительным каналом. Маленький, величиной в две квадратных сажени, с белыми стенами, крытый черной черепицей, храм по виду напоминал дот.
Холм тянулся на пять-шесть ли. Когда-то здесь промывали золото и жизнь кипела ключом. В те времена и был построен храм. Теперь вокруг него не видно было конусообразных корзинок[139] и не слышно ударов врезающейся в землю кирки, похожей на журавлиный клюв. На земле виднелись лишь бесчисленные обвалившиеся выработки. Вокруг стояла мертвая тишина. Едва тяньбин вернулся с фронта, отец выгнал его из дому: он уже знал о гибели младшего сына.
Старик грубо ругался и сыпал проклятиями. Он не верил клятвам старшего сына и не хотел сжалиться над его увечьем, словно тот и впрямь был убийцей своего брата.
Только мать сочувствовала бедняге. Время от времени она украдкой приносила ему чего-нибудь поесть и терпеливо уговаривала своего «старого черта» смягчиться. Однако, навещая сына, старуха постоянно что-то бормотала и вздыхала, и от ее вздохов еще сильнее сжималось сердце тяньбина.
Как-то под вечер, глотая принесенную матерью еду, тяньбин прислонился спиной к стене и всхлипнул: «Вам нужно, чтобы я признал себя убийцей?» Потом он зарыдал и отказался от унизительных подачек. С тех пор и начал просить милостыню.
Сейчас родные совсем забыли тяньбина. Однако несколько лет назад он играл в жизни семьи значительную роль, хотя и не такую важную, как младший сын. Братишке было двадцать четыре года. Он проучился несколько лет в начальной школе и после женитьбы редко брался за мотыгу, тратя большую часть времени на то, чтобы выучиться у своего тестя медицине.
Отец возлагал очень большие надежды на будущего врача. Несколько неудач в торговых делах лишили старика веры в свои силы, да он и понимал, что из крестьянствования проку не будет. Ежедневно напиваясь, он проклиная свою судьбу. Этот торговец лесоматериалом имел еще двух сыновей, но они были очень малы. Поэтому работа в поле целиком легла на плечи старшего сына.
Он был трудолюбив; казалось, его интересовала только работа. А когда выдавалось свободное время, он тут же, в поле, засыпал или сидел безмолвно где-нибудь в сторонке. За его покладистый характер местные задиры прозвали его «дурнем». Однако мало кто называл его так в глаза: он был лишь немного простоват, да и только…
Это случилось весной тысяча девятьсот двадцать пятого года. Однажды ночью скончалась в трудных родах жена старшего сына. Это были первые роды после нескольких лет их совместной жизни. Старик словно взбесился; он кричал, что больше не может давать сыну денег, так как тот их зря транжирит.
Однако на следующий день все-таки наскреб денег и велел сыну заняться похоронами жены. Старик всегда сомневался в умственных способностях старшего сына, поэтому отправил с ним в город молодого врача. Братья быстро управились с основными делами. Они дали заказ на постройку часовенки и пригласили двух даосских монахов. Оставалось лишь закупить мелочи, вроде масла и вина. С этим мог справиться и старший сын.
И вот у дверей дома, где жили монахи, младший брат договорился со старшим о месте встречи и побежал в ямынь читать объявления.
Старший брат поправил на плечах куртку и отправился на многолюдный рынок. Однако на перекрестке, около башни, его окружило несколько человек, насильно вербующих в носильщики.
— Господин, у меня дома покойница! — вырываясь, запротестовал он.
— Не двигаться!
— Правда, покойница дома лежит! Пойдемте, сами увидите!
Но люди в серой одежде вовсе не стремились убедиться в его правдивости. Они схватили его, связали одной веревкой вместе с другими крестьянами и повели к храму с красными колоннами, где держали под стражей завербованных носильщиков. В главном зале уже сидело десятка два-три крестьян. Его младший брат тоже был там. Обхватив колени руками, он сидел, подняв голову, и лицо его выражало крайнее возмущение. Увидев молодого человека, старший брат невольно вздрогнул, так как сразу вспомнил о растраченных деньгах, умершей жене и сердитом отце.
Простояв несколько секунд в каком-то остолбенении, он проглотил слюну и спросил:
— И ты здесь?
Младший брат лишь бросил на него злобный взгляд и отвернулся.
Братья просидели под стражей два месяца, затем были отправлены вместе с гарнизонными частями. Они попали в распоряжение одного и того же ротного командира.
Работа им досталась очень легкая, так как на носилках, которые они несли, сидела худенькая молодая наложница командира роты. В пути братья очень заботливо относились друг к другу, забыв неприязнь, которую чувствовали, пока находились под стражей. Они думали только об одном: как бы вернуться домой. Но едва они прибыли к месту назначения, их снова взяли под стражу. Говорили, что за работу им заплатят. В истории сы-чуаньских носильщиков это было редкостью. Поэтому крестьяне удовлетворенно хмыкали и строили всевозможные догадки и предположения.