Чжан Тянь-и – Дождь: Рассказы китайских писателей 20 – 30-х годов (страница 80)
— Столько людей на свете помирает, а ты, как назло, все мозолишь глаза!
— А и умру, долг все одно не спишешь. Дрянь бесстыжая, ведь у нас есть посредница! У Сы-тай рассудит нас.
Когда полгода назад сапожник Се Сюань собрался бежать в Макао, А Ли-цзе заняла для него у Чжу Ба-сао один юань двадцать мао, упросив У Сы-тай поручиться за нее. Из-за этого долга и вспыхивали склоки. Начиналось с того, что женщины издали обстреливали друг друга словами, затем медленно сближались, и над Безмятежной улицей, не давая покоя жильцам, поднималась грызня. Чжу Ба-сао не отличалась крупной комплекцией, но голос имела зычный и в перебранках тряслась всем телом — словно изнемогая под тяжестью собственной правоты. Нескончаемыми потоками лилась ругань, от которой становилось тошно. А Ли-цзе, высокая и прыщавая, уверяла всех, что Чжу Ба-сао — ее закадычная подруга и препирается с ней только потому, что ее подбивает муж, Чжу Лао-ба. В начале очередной склоки А Ли-цзе обычно молчала, не глядя на свою противницу, но, улучив момент, наносила ответный удар. На Безмятежной улице всерьез считали, что без этих двух женщин прожить никак невозможно. Их непрестанные мелочные конфликты пробуждали в жильцах живейший интерес, и мерзостная брань звучала как прекрасная музыка. Когда, случалось, А Ли-цзе возвращала часть долга, Чжу Ба-сао веселела и они, словно две сестры, вместе шли на рынок, надували зеленщиков и рука об руку возвращались домой, — жильцам становилось невмоготу, будто эти женщины вдруг зазнались или даже предали их. Но так продолжалось недолго, п с очередной заварушкой все начиналось сначала…
— А-дин, — время от времени предлагала внуку У Сы-тай, — не уехать ли нам в какой городишко на Западной реке, будем рыбой промышлять, как-нибудь перебьемся. А то женишься да пустишь тут корни — потомки до седьмого колена станут маяться! Жить здесь, на этой улице, вечно со всеми переругиваться. Глаза бы мои не глядели! И что за напасть такая?!
— Напасть, говоришь? Да кого хочешь спроси — разве есть где-нибудь счастье? Разве есть на свете счастливые люди?… — А-дин подходил к бабушке вплотную и, приблизив к ней плоское лицо, пытался понять причины ее тревоги. — И потом, к чему тебе это чертово посредничество? Им потрошки, а тебе — запашки… Да беги ты от них подальше, пусть себе грызутся, пока не околеют. Ведь не запретишь же им бузить? У людей не отнимешь права орать друг на друга — панаша ругается с сыном, дочь с матерью…
Внук был прав, и хотя У Сы-тай и виду не показывала, что согласна с ним, думала она сама точно так же. Угомонившись, она облокачивалась на стол, обхватывала голову руками и, цокая языком, принималась размышлять о том, что и она не безгрешна. И после этого, в разгар очередной склоки, вдруг вступалась то за Чжу Ба-сао, то за А Ли-цзе. Но тут же одергивала себя, молча возжигала ароматные палочки Владыке неба, опускалась на колени и, отбивая земные поклоны, молила Владыку поддержать ее, не дать ей по неведению снова впасть во грех, запятнать чистую душу.
И тогда она говорила Чжан Эр-гу:
— Я обзывала тебя пакостью, но вот что хотела сказать. И ты, и я, все мы пакостные людишки, все мы смешны. Ни о ком не стоит думать, никого не стоит жалеть… Ну, посуди сама, у всех одна дорога: все помрем!
— Ах, как же ты разволновала меня, — отвечала Чжан Эр-гу. — Может, ты и в самом деле поняла, что я не такой уж плохой человек!
А днем, когда Чжан Эр-гу, бывало, клюет носом у двери, Чжу Ба-сао и А Ли-цзе стирают на улице, вновь вспыхивает перебранка. Чжу Ба-сао просит отдать долг, А Ли-цзе от этого приходит в ярость.
— Денек сегодня хорош, может, отдашь хоть пару мао?
— Нет у меня!
— Ишь ты, а говоришь так, будто упрашиваешь взять.
— Опять на рожон лезешь?
Чем дальше, тем резче.
— Да уж, конечно, долгов лучше не требовать. Но ведь все знают, сколько мой Лао-ба приносит в дом, — мне ли еще благодетельствовать?! За свою доброту я вижу одно зло, вот уж, действительно, добрыми дровами дрянную печь растапливаю… У Сы-тай, ты взгляни только на эту дрянь — я ведь всего-навсего попросила ее вернуть мои два мао!
— Ха-ха, выдала истину небесную! Долг брать — не жизнь отдавать! Нет у меня, и все тут. Да будь я хоть банкиром — что ты со мной сделаешь? Требуешь — ну и требуй себе на здоровье. А уж отдавать или не отдавать дело мое! Я тебе что, кучу денег задолжала, что ты все тявкаешь?…
Под шумок перебранки У Сы-тай засыпала, привалившись к двери. А вечером Чжу Лао-ба тузил свою старуху, точно бил в гулкий львиный барабан.[136] Из его сиплой глотки изрыгались проклятия: как она смеет разбазаривать деньги без его, мужа, позволения! А Ли-цзе, как воришка, таилась под дверью, подслушивая, и, выждав подходящий момент, ураганом влетала в комнату. Ее внушительный рост и свирепые глазищи обращали Чжу Лао-ба в бегство. Тяжело дыша, он скрывался в маленькой забегаловке «Возвращение к добродетели», где за стаканом вина пережидал, пока женщины угомонятся… А те препирались до поздней ночи. Когда все вокруг затихало, они, вконец обессиленные, разражались рыданиями — ливень после бури…
Слыша их всхлипывания, У Сы-тай зажигала светильник, брала осколок зеркала, смотрела на свое постаревшее, морщинистое лицо и, через силу улыбаясь, мягко и тихо говорила:
— Ну, что вы так злы? Помирились бы! Устали ведь…
У Цзу-сян
ЖЕНЩИНЫ
Ей едва за двадцать; у нее большой рот и приплюснутый нос. Все в ней как-то грубо: неуклюжие руки, тяжелый взгляд, нескладная фигура. Она приоткрывает дверь, переваливается, входит в комнату и робко зовет:
— Госпожа, я хочу… мне надо…
Она не знает, куда деть свои большие, грубые руки: то крепко сцепит пальцы, то потрет ладони; уставившись в пол большими выпуклыми глазами, разглядывает свои босые ноги с нервно дергающимися пальцами.
Чувствуется, что эта робость и неловкость появились в ней с годами. Весь ее облик говорит о том, как трудно ей выразить свою мысль.
Хозяйка, которой почти столько же лет, сколько и ее служанке, выглядит намного моложе. Вот они стоят рядом:, являя пример любопытного контраста: одна — грубая, неповоротливая, туповатая, словно необработанный глиняный горшок, вылепленный две-три тысячи лет назад и только что вынутый из земли; другая — изящная, тонкая, нежная — будто расписная фарфоровая чашечка. Рядом с хозяйкой служанка выглядит деревянным манекеном, который еще не успели разукрасить и приодеть.
Хозяйка в плохом настроении: муж ушел в кино без нее. К тому же накануне вечером, дожидаясь его возвращения, она долго хлопотала над ужином, но муж вернулся только к восьми, уже где-то перекусив. «Ну вот, не мог заранее предупредить. А я-то старалась!» И она весь вечер дулась на мужа, Но он и не подумал извиниться: не погладил, как обычно, но плечу, не потрепал по щеке, не успокоил. Поэтому утром она совсем разошлась:
— Я знаю, ты никогда обо мне не думаешь! — Две слезинки капнули из ее глаз, и она зарылась лицом в подушку.
Муж рассеянно полистал книгу, надел шляпу и, не оглядываясь, вышел.
Отсыревшая от слез подушка неприятно холодила щеки, к тому же хозяйке надоело лежать одной в постели. Она встала и, выдвинув ящик комода, принялась приводить в порядок валявшиеся кучей разнообразные, всех цветов, шелковые чулки.
За этим занятием ее и застала служанка, неуклюже вошедшая в комнату, и остановилась перед ней.
При виде ее хозяйка с трудом подавила улыбку — такой нелепой выглядела женщина. (Неделю назад, когда ее прислали из бюро найма, она сказала мужу: «Чудная какая-то, но это — забавно», — и женщина осталась.) Хотя госпожа успела вытереть слезы, она все еще была не в духе, по, изнывая от одиночества и скуки, не прочь была поболтать с кем угодно, поэтому миролюбиво спросила:
— Чего тебе? Говори, не бойся.
— Хочу попросить вас прочитать мне письмо.
— Это можно, — великодушно, не без превосходства кивнула госпожа.
Отогнув борт куртки, женщина пошарила за пазухой, вытащила письмо — без конверта, смятое — и робко подала его хозяйке. В письме было следующее:
«Здравствуй, жена! Пишу тебе вот что: я скучаю. Уже два месяца прошло, как ты рассерчала и ушла из дому. А писем от тебя нет. Почему — не знаю. Я был в городе, но мне сказали, что ты уехала в Нанкин. Как передадут тебе это письмо, обязательно ответь. Забудь, что говорили отец и мать, — нынче они подобрели. Некому присматривать за хозяйством, некому кормить Тань-цзы! Приглядела бы за ним да денег для него прислала! На будущий год ворочайся. Бить и ругать больше не буду. Слово даю, а за то, что в сердцах тебе говорил, каюсь. Вот так. Желаю тебе здоровья.
Твой муж Ван Дэ-гуй.
Еще раз прошу: не обижайся. Коли надумаешь ответить, передай письмо в Хуншэнсянь. Жду с нетерпением».
Госпожа дважды внимательно прочла письмо и улыбнулась:
— От мужа.
Женщина хотела что-то сказать, подняла голову, но, видимо, раздумала и снова уставилась в пол, шевеля пальцами ног.
— Муж пишет, — продолжала госпожа, — что вы с ним поссорились, а теперь он раскаивается. Зовет тебя в будущем году обратно, присматривать за хозяйством. Обещает больше не ругать. Свекровь и свекр тоже больше ни бить, ни ругать не будут. Говорит, Тань-цзы некому кормить. Просит прислать денег.