Чжан Тянь-и – Дождь: Рассказы китайских писателей 20 – 30-х годов (страница 38)
— Ну, что? Молода, недурна собой. Как думаешь, подойдет?
Худощавый еще раз взглянул на Мэн-кэ и торопливо закивал головой.
— Очень хорошо, очень хорошо…
Эти слова ошеломили ее. Как смеют они говорить так, будто совершают торговую сделку! Но она промолчала, не возмутилась, стараясь подавить кипевшее в груди негодование. Она оставалась совершенно спокойной, даже не шелохнулась.
К ней подошли красивые женщины, курившие сигареты, и попытались завязать разговор, но, желая избавиться от их общества, Мэн-кэ улизнула на террасу.
Чжан Шоу-чэнь принес контракт и попросил, чтобы она подписала. Не вникая в смысл написанного, она машинально вывела свое имя. Затем некий господин Чжу, одетый в короткую рубашку, дал ей для ознакомления восемь-девять номеров журнала «Ежемесячного обозрения театрального общества „Луна“», издателем которого он был, и свою визитную карточку. Мэн-кэ сразу почувствовала облегчение и, пробормотав слова благодарности, взяла журналы и отошла в сторонку, притворившись, будто читает.
Вскоре появился еще один молодой человек; несмотря на костюм иностранного покроя, выглядел он неряшливо. Остановившись возле кушетки, он стал бесцеремонно разглядывать девушку.
Мэн-кэ была в смятении, смутно чувствовала, что для этих людей она только вещь, ей было стыдно. И, не смея поднять глаз, она подумала: «Сейчас уйду отсюда!»
Но она осталась.
Потом опять явился Чжан Шоу-чэнь и увел ее в соседнюю комнату, где вручил четыре ассигнации по десять юаней. Она ответила, что в деньгах не нуждается; но это было жалованье, и если б она не взяла его сейчас, пришлось бы ждать до пятнадцатого числа и получить деньги по ведомости за конторкой у плосколицего. Она поблагодарила и, приняв деньги, спросила режиссера, можно ли ей уйти — отныне она не вольна была распоряжаться собой.
Чжан Шоу-чэнь попросил ее прийти на вечернюю съемку и предупредил, что, возможно, господин Чжэнь тут же предложит ей какую-нибудь небольшую роль. Кроме того, режиссер обещал подобрать для нее репертуар — она стройна, изящна, у нее красивые брови, вероятно, она станет главной исполнительницей трагических ролей: все детали он уже продумал. Но ей не следует отказываться от предложения господина Чжэня — хоть одну эпизодическую роль придется сыграть.
В этот день в приемной, в кабинете, в буфете, на съемочных площадках, в артистической уборной — всюду Мэн-кэ слышала грубые остроты режиссеров, актеров, актрис, пронзительные выкрики, точно кто-то вывихнул себе ногу, веселый непринужденный смех, шутки. Но Мэн-кэ было не до шуток; ей казалось, что все считают ее недостойной женщиной.
Всеми силами она старалась подбодрить себя, думать о чем-нибудь постороннем. Потом вспомнила, что вечером предстоит съемка, и захотела узнать, в каком эпизоде она будет сниматься, кто ее партнер, где будет производиться съемка.
Она решилась спросить об этом у Чжан Шоу-чэня. Подумав немного, тот наклонился над столом и, вытащив из кипы сваленных газет номер «Шэньбао», протянул ей. В газете излагался краткий сюжет фильма «Подлинные и мнимые друзья». Мэн-кэ прочла и как будто бы кое-что поняла.
После обеда Чжан Шоу-чан пригласил ее в уборную. Там перед зеркалом уже гримировались актеры.
Мэн-кэ села на третий стул. Какой-то молодой человек, выслушав указания режиссера, подошел к ней и попросил умыться. Потом покрыл ей лицо розовым гримом и густо напудрил. Мэн-кэ оглянулась на других: у всех были ярко-красные губы, черные ресницы. Она поглядела на себя в зеркало — типичная проститутка с проспекта Сымалу. Почему она повинуется указаниям господина Чжэня и позволяет гримировать себя?
Вскоре ее повели на съемочную площадку. Там уже горели ртутные лампы и были расставлены декорации, изображающие сад, залитый ярким лунным светом. Мэн-кэ вместе с другой актрисой должна была выбежать из темноты на освещенное место, сесть на скамейку и, подталкивая подружку в бок, рассказать ей забавную историю, а затем, когда появится актер, с равнодушным видом незаметно скрыться. Вот и все.
Чжэнь дал актрисам последние наставления, еще раз показал, что должна делать каждая, и обратился к Мэн-кэ:
— Главное, не робей! Ну, попробуем!
Мэн-кэ вместе со своей напарницей встала в затемненном месте и приготовилась. Господин Чжэнь уселся в плетеное кресло и громко крикнул:
— Бегите!
В этот момент неожиданно произошло замешательство: новоиспеченная актриса от испуга упала в обморок.
Придя в себя, девушка очень огорчилась. Она попыталась овладеть собой, но не выдержала, и из глаз ее полились слезы. Чжан Шоу-чэнь подошел к ней и тихо спросил:
— Испугались?
— Пустяки, — ответила она. — Со мной иногда случаются обмороки.
Господин Чжэнь попросил ее повторить роль.
Мэн-кэ была сильно расстроена и могла отказаться. Но она не отказалась и злилась на себя за это. Теперь ею владело сознание, что она продала не только тело, но и душу.
Господин Чжэнь снова закричал: «Бегите», и киносъемочные аппараты пришли в движение.
Мэн-кэ с трудом дождалась момента, когда могла наконец уйти. Даже в машине она не посмела дать волю чувствам, боясь, как бы люди не услышали ее рыданий.
Она снова и снова приходила в общество «Луна», доставившее ей столько огорчений, и мало-помалу свыклась с новой, необычной для нее обстановкой.
Она больше не смущалась и ничего не стыдилась, теперь она чувствовала себя свободно и непринужденно. В ней появилась какая-то сила, помотавшая ей терпеть, выработалась привычка равнодушно относиться ко всему, даже к позору.
Вероятно, еще до сих пор шанхайские газеты и журналы помещают статьи разных претендентов на звание корифеев литературы, драматургов, режиссеров и критиков, написанные в высокопарных выражениях, которые восхваляют «необычайную женственность и божественную красоту», «стыдливый цветок, прячущийся даже от лунного света», «непревзойденную кинозвезду» Линь Лан. Всеми этими людьми движет лишь желание насладиться ее телом.
Чжан Тянь-и
НЕНАВИСТЬ
По желтой земле движется толпа людей, одетых в лохмотья. Мужчины — впереди, за ними — женщины и дети.
Люди смотрят вперед на дорогу — длинную, бескрайнюю.
Они идут по ней уже три дня и две ночи. Лишь по солнцу они узнают, что не сбились с пути. А дороге не видно конца. Иногда кажется, что конец там, за поворотом. Но нет, словно кто-то нарочно вытянул дорогу еще дальше.
— Когда же наконец Люцзятунь?
— Завтра.
По обе стороны дороги, волнами, то поднимаясь, то опускаясь, тянутся лессовые поля. Солнечные лучи впиваются в землю, окрашивая ее в цвет сырого мяса. Солнце старается вовсю. Оно так выжгло лица людей, что они стали бурого цвета. Ощущение такое, будто в воздухе запах жареного.
— А в Люцзятуне будет для нас еда?
У кого не дрогнет сердце! Люди голодают. Уходя, они смогли взять с собой лишь немного воды. В родной деревне ничего не осталось: дома превращены в пепел. Многих крестьян забрали носильщиками в «Объединенную армию по ликвидации бандитизма». Люди собственными глазами видели, как безжалостно вытаптывали войска этой армии их посевы.
— Что мы будем делать в Люцзятуне?
— Накормят ли там?
— Раньше подохнем… За что такие муки? — раздается сиплый плачущий голос.
В задних рядах кто-то тихо вздыхает:
— Опять старый Хай плачет…
— Будь прокляты их предки! — Старый Хай размазывает по лицу слезы. — Один я теперь остался на этом свете… один… — С тех пор как погибла его старшая дочь, старик ни с кем не разговаривает и без конца бранится: — О, если бы попался мне этот ублюдок… Будь проклят весь их род! Сволочи! Попадись мне этот солдат… Да-ню, доченька моя… Сволочи… Они… Они…
Обезумевший старик мечется, но даже дети не смеются над ним. Взрослые молчат… Они принесли в тот день Да-ню на руках. Да-ню была раздета, лицо ее позеленело, бедра и живот были в крови. Ее не успели донести до родительского дома живой: предсмертные конвульсии начались в пути… Мужчины задумываются, мрачнеют: где сейчас их жены…
Возможно, жара действует изнуряюще; сердца путников стучат неестественно часто, в ногах чувствуется слабость. Люди бредут, стиснув зубы.
Над землей стоит странный неприятный запах: не то пороховой гари, не то разлагающихся трупов. Но вокруг ничего не видно. Горизонт плавится на солнце. Кажется, что край неба медленно приподнимается, как блин на раскаленной сковородке.
Тихо. Слышен лишь шорох шагов… Идти по песку — все равно что по заболоченному берегу: ступишь — нога глубоко проваливается; иного усилий нужно, чтобы вытащить ее обратно.
— Там кто-то плачет, — неопределенно указывает рукой мальчишка.
— Не болтай ерунды! — набрасывается на него мать.
Женщины боятся встретиться с оборотнем. В этом мире только они, горстка людей, только сплошной песок да солнце цвета сырого мяса. Рядом нет ни одного живого существа. Кто же еще может плакать здесь, кроме оборотня…
Но мальчик не унимается. На минуту он закрывает рот и снова тихо говорит:
— Правда, правда, мама!
Кто-то действительно стонет.
Неужели оборотень? Женщины вздрагивают.
— Земляки… зем… пожалуйста… я… мне…
Кто там?
Мужчины бросаются на стон.
— Здесь!
Они взбегают на холм. Под деревцем лежит мужчина: штаны на нем искромсаны, верхняя половина тела совершенно черная.