Чжан Тянь-и – Дождь: Рассказы китайских писателей 20 – 30-х годов (страница 27)
— У нас в семье их шестнадцать, но у меня непременно будет тридцать два!
Не прошло и нескольких лет после окончания университета, как желание мое осуществилось: у меня стало тридцать два раба. Они верно служили мне и моим домочадцам. Я рад, я доволен, я горд! И начисто забыл историю раба, которую мне рассказал Пэн.
Однажды я вместе с женой дышал свежим воздухом в саду, а пятеро рабов, стоя на почтительном расстоянии, ожидали моих распоряжений. Я просматривал свежую газету и в отделе городской хроники случайно натолкнулся на заметку о расстреле революционера по фамилии Пэн, имя тоже совпадало. Я понял, что это мой благодетель, которого я давно забыл. Его рассказ вновь всплыл в моей памяти, и я подумал, что теперь он навсегда избавился от своего рабского сердца, и в их роду больше не будет рабов. Возможно, это было счастье для Пэна. Но я вспомнил, как он спас мне жизнь, и почувствовал невольную грусть. Рассеянно глядя в газету, я некоторое время пребывал в раздумье. Потом обронил тяжелый вздох.
— Милый, о чем ты вздыхаешь?
Жена бросила на меня тревожный взгляд и ласково погладила мою руку.
— Так, ни о чем. Умер один мой бывший однокашник. Бедняга! — ответил я рассеянно и, взглянув в красивое лицо жены, исполненное заботы, в ее большие ясные глаза, сразу обо всем забыл.
ДОЖДЬ
1
Несколько дней подряд льет дождь; небо сплошь затянуто тучами.
С утра до позднего вечера я сижу за письменным столом. Стол стоит у окна, и, поднимая голову, я вижу, как дождевые ручейки струятся по стеклам. Взгляд мой уходит дальше, за окно, где виднеется лишь мутная пелена дождя; его капли с монотонным шорохом падают на каменные плиты двора.
Вначале этот шорох доходил лишь до моего слуха, затем постепенно проник в самую душу, лег камнем на сердце, мешал сосредоточиться. К вечеру текст стал расплываться перед глазами, я захлопнул книгу, встал, прошелся по комнате и закурил.
После двух-трех глубоких затяжек в глазах потемнело, но я по-прежнему отчетливо слышал звук собственных шагов.
Чудовищная мысль пришла мне в голову: может быть, я один во всем мире? Эта мысль гнала меня из дома. Не медля больше, я бросил сигарету, надел пальто, шляпу и, поспешно спустившись по лестнице, через черный ход вышел на улицу.
В узком переулке было тихо. Ноги скользили по мокрым плитам тротуара, капли дождя били в лицо, заливали стекла очков. Но я не обращал внимания — внутри у меня пылал огонь. Я радовался дождю, который мог его загасить. Из переулка я вышел на довольно широкую улицу — передо мной расстилалась холодная пустота: тусклый свет фонарей дрожал над дверьми лавок, беззвучно катились коляски рикш. Мимо мелькали какие-то бесплотные тени. Все было мертво. Только дождь шумел настойчиво, неумолчно, ударяя каплями о безжизненную землю.
Я шел быстро, не замедляя шагов. С полей шляпы струилась вода, оседая брызгами на стеклах очков, но я не пытался их смахивать, даже не вынул рук из карманов пальто. Я ничего не видел впереди, и не старался увидеть. Что-то неведомое давило на меня своей тяжестью, и сопротивление было бесполезно. Единственное, что мне оставалось, — это идти и идти.
Но куда идти — я не знал, да и не хотел знать. Я шел по лужам, промочил ботинки, носки. Но лишь одна мысль владела мною — идти вперед, ни на секунду не останавливаясь, не то, казалось мне, меня схватят чьи-то цепкие руки.
Я миновал одну улицу… затем другую… передо мной по-прежнему лежала холодная пустота. Не знаю, как долго я шел, не замечая ни холода, пи усталости, но меня сжигал все тот же огонь, и холодные капли, пробравшись под одежду, не принесли ни малейшего облегчения.
У какого-то переулка я вдруг остановился и, даже не успев подумать, зачем я это делаю, свернул в него.
В переулке тоже было тихо. В редких окнах еще горел свет, но из них не доносилось ни шуток, ни смеха. У черного хода дома номер три я остановился, и лишь когда собрался постучать в дверь, со смешанным чувством изумления и испуга осознал, что здесь живет Юй.
За те четыре-пять дней, что мы не виделись, его и без того бледное лицо стало пепельно-серым. Увидев меня, он растерялся и молча провел вверх по лестнице в свою комнату.
— Зачем ты здесь? Я же не велел тебе приходить, — с укором произнес Юй, но тут же крепко, по-дружески пожал мне руку.
Я взглянул на него с признательностью, легонько высвободил руку и шепотом спросил:
— Ничего нового?
В глазах Юя появилось страдание; он кивнул было, но тут же с убитым видом покачал головой.
— Неужели пет никакой надежды? — спросил я и сам испугался своего вопроса.
Он тронул меня за плечо:
— Не так громко. — И помолчав, добавил: — Где она, мы не узнали, но говорят, условия в тюрьме сносные.
— А это точно?
— Кто знает! Во всяком случае, нам известно только это. Мы многим поручали разузнать о ней, но пока безуспешно. Боюсь, нам не удастся с ней увидеться.
Юй старался держаться спокойно. Несколько дней назад он говорил то же самое — очевидно, за это время не узнал ничего нового.
— Стой! Да ты весь мокрый, — воскликнул он вдруг. — Тебе не следовало приходить сюда. Надо быть осторожным.
С грустной улыбкой я снял пальто и намокшую шляпу, положил их на табурет и присел к письменному столу.
— Не могу я больше так жить, — вырвалось у меня. — Задыхаюсь один в своей комнате. Ты не знаешь, как это страшно — страшнее, чем в тюрьме.
— Больше выдержки! И старайся не думать о своих страданиях! — Он тоже сел, участливо поглядел на меня и стал уговаривать прерывающимся голосом: — Надо быть терпеливым. Разве я лучше живу? — Он замолчал и стал ерошить рукой волосы, что-то, видимо, его мучило, может быть, какие-нибудь горестные воспоминания? Я знал, что он думает о ней.
— Приехала ее мать… — Он опустил руки, с силой прижав их к столу. Затем, пересилив себя, тихо продолжал: — Она живет здесь. У меня не хватает духа сказать, что случилось с ее дочерью, да и скрывать нелегко. Ведь она тетка мне, я вырос у нее на глазах. Она договорилась с Хуа, что приедет сюда. Хуа сказала мне об этом. Тогда мы не думали, что такое случится. Сам посуди, как я могу сказать ей правду — ведь она уже немолода, скоро пятьдесят…
Голос его дрожал, и он умолк, чтобы не разрыдаться передо мной.
Хуа не раз говорила, что очень любит свою мать; часто рассказывала нам о том, какая она хорошая: оставшись вдовой, она не вышла вторично замуж, чтобы дать Хуа образование, вырастить ее. Ей так хотелось, этой умной, добросердечной женщине, чтобы Хуа нашла себе хорошего мужа и была счастлива. Она не всегда понимала дочь, но любила ее всей душой. А теперь… Я вспомнил, что говорила мне Хуа, и с трудом подавил боль в сердце.
— Надо во что бы то ни стало придумать, как спасти ее, — сказал я тихо, словно обращаясь к самому себе. Я мучительно думал над тем, как помочь девушке, но голова моя вдруг отяжелела, а мысли будто застыли.
— Что придумаешь, если никто не знает, куда ее увезли, — с горечью произнес Юй.
Я знал, что это не пустые слова, Юй делал все возможное, чтобы выяснить, где Хуа.
«Может быть, она уже покинула этот мир», — неожиданно пришло мне в голову; я пытался отогнать эту мысль, но она не уходила, и я невольно высказал ее вслух.
— Нет, нет, не может быть! — с жаром возразил Юй, будто от участи Хуа зависела и его жизнь; голос его понемногу окреп. Казалось, он был полон решимости вырвать Хуа из рук врагов. — Она же не совершила ничего противозаконного.
— А разве для них это имеет значение? — Я стремительно поднялся, опершись руками о стол, и стал опровергать его доводы: — Она не хотела влачить жалкое существование, как другие, говорила то, что думала, делала то, что считала нужным — разве этого для них не достаточно?
Юй молча, растерянно смотрел на меня. Я успокоился и снова сел. Перед моим взором возник холщовый мешок лека… Вот меток падает в воду. В мешке мертвое тело. Я крепко зажмурился, так что глазам стало больно, сжал легко руками.
— Не может быть! Она живя — Решительный тон Юя заставил меня раскрыть глаза Но уверенность его вдруг погасла, и он с сомнением произнес — Впрочем, все случилось так неожиданно. В наше время ни за что нельзя ручаться.
Сверху послышался кашель, но вскоре затих. Юй что произнес больше ни слова. Комната погрузилась в тишину, но мне казалось, что я все еще слышу кашель женщины. Это была мать Хуа, и я невольно вспомнил о дочери. Боль и гнев снова овладели мною.
— Она еще не спит, засыпает только глубокой ночью. — Лицо Юя вновь помрачнело, и, глядя на меня, он с грустью проговорил: — Все думает о дочери. Боюсь, она уже кое о чем догадалась. Я не умею лгать и мог легко себя выдать. Недаром она часто смотрит на меня так печально, с немым укором.
— Она не догадывается, — неопределенно произнес я.
Я не собирался его успокаивать — просто нужно было хоть что-то сказать, и мне самому стало легче.
— Придет день, и я все ей скажу; не могу больше лгать, — произнес Юй тихим голосом, исполненным покорности и отчаяния; мне казалось, что он ждет от меня какого-то ответа, но я промолчал. Испуганно взглянув на меня, он неожиданно воскликнул;
— Кровь. Кровь. У тебя на лице…
Поднеся руку к лицу, я провел до щеке — на ладони были следы крови.
— Подумаешь, кровь! Всего лишь капля, — равнодушно ответил я.