Чжан Тянь-и – Дождь: Рассказы китайских писателей 20 – 30-х годов (страница 24)
Э вытащил записку. Она была написана на клочке пачки сигарет «Ляньчжун». На ней еще виднелись следы пальцев, в одном месте она была прожжена. На обратной стороне карандашом было наспех написано несколько слов. Э придвинул лампу и, сощурившись, принялся читать: «Нас ожидает смерть, но мы ни в чем не раскаиваемся. Пожалуйста, не горюйте о нас».
— Уму непостижимо! Их ждет смерть, а они ни в чем не раскаиваются!
«Умоляем заботиться о Да-нане, пусть он вам заменит нас». Так вот они, их мысли! Они не хотят ничего, только просят вырастить сына. Мечтают, чтобы он их заменил. Если Да-нань вырастет настоящим человеком, их жизнь продолжится в нем? Но в чем они не раскаиваются, матери было по-прежнему непонятно.
— Дай-ка я посмотрю.
Женщина схватила записку. Она так пристально, с таким вниманием вглядывалась в нее, словно завзятый книголюб — в какую-нибудь очень редкую книгу. Но читать она не умела.
В комнате стало совсем тихо. Ребенок чуть слышно посапывал. И хотя мать не могла прочитать записку, она поняла ее сердцем, и не только поняла, но глубоко проникла в ее смысл, и перед нею вдруг раскрылись сокровенные мысли дочери и зятя. И будто новые жизненные силы влились в ее существо. Теплое чувство переполнило сердце. Она огляделась: знакомые до мелочей предметы при свете лампы выглядели как обычно. Она прислушалась, но за стеной было тихо, лишь с улицы доносилось пение, сопровождаемое звуками хуциня.[81]
— Да-нань, сердце мое, пойдем спать.
Она встала, поцеловала мальчика в головку и положила записку в карман его рубашки, потом пошла к лестнице. Печальные глаза ее светились материнской лаской; шаги стали легче, увереннее. Она была полна решимости взять на себя заботы о ребенке и заменить ему мать.
— А-а… — Ребенок насупился и, не открывая глаз, нежно, протяжно позвал: — Ма-ма!..
Ба Цзинь
СЕРДЦЕ РАБА
— Мои предки были рабами! — с гордостью сказал мне однажды Пэн.
У меня много друзей, и все они, рассказывая о своих предках, самодовольно заявляют: «Мои предки имели рабов!» Многие из друзей и поныне владеют рабами, у некоторых, правда, рабов совсем мало, а то и вообще нет; поэтому в разговорах друзья нет-нет да и вспомнят с горечью былые деньки.
А я сам? Как подсказывает мне память, у моего прадеда было четыре раба, у деда — восемь, у отца — шестнадцать. Эти шестнадцать рабов принадлежали мне. Самодовольство распирало меня: я рабовладелец. Но мало того, я намерен был вдвое увеличить количество рабов.
И вот в моей жизни появился Пэн: он спокойно, без тени стыда, даже с гордостью заявил, что его предки были рабами. Мне казалось: он сошел с ума.
Я не знал его прошлого, но он был моим приятелем. Я познакомился с ним так же, как с остальными друзьями, совершенно случайно. Он случайно вторгся в мою жизнь.
Вот как было дело: однажды после полудня я возвращался из университета. Я брел по мостовой, погруженный в свои мысли. Сзади меня нагоняла машина, шофер непрерывно сигналил, но я не слышал. Еще момент, и все было бы кончено, но внезапно чья-то железная рука схватила меня и отбросила в сторону. Придя в себя, я оглянулся и увидел худощавого юношу с совершенно бесстрастным лицом. Я сердечно поблагодарил его. Не отвечая, даже не улыбнувшись, он только раз-другой смерил меня холодным взглядом. Но что это был за взгляд! Затем словно про себя сказал:
— В следующий раз будьте повнимательнее, — и ушел с высоко поднятой головой.
Так состоялось наше знакомство.
Мы учились в университете на разных факультетах: я изучал литературу, он — общественные науки. Мы слушали лекции в разных аудиториях, но виделись часто и каждый раз при встрече перебрасывались двумя-тремя фразами или проходили мимо, обменявшись равнодушными взглядами. Но в конце концов мы стали приятелями. Наши разговоры всегда были лаконичны, но мы никогда не говорили друг другу банальностей, вроде: «Какая хорошая погода». Слова, которыми мы обменивались, были отточены, как бритва.
Нас как будто связывала крепкая дружба, но я недолюбливал Пэна. Я подружился с ним, движимый чувством признательности и любопытства. Возможно, я уважал его, но питал к нему глубокую антипатию. В выражении его лица, в его речи, в манере держаться не хватало теплоты. Где бы он ни был, он всегда казался холодным и бесчувственным. Мне ничего не было о нем известно: он никогда не рассказывал о себе. Впрочем, судя по его жизни в университете, можно было заключить, что он из небогатой семьи. Не в пример многим студентам, он отличался бережливостью, не носил европейского костюма, не ходил в кино и на танцы. В свободное от лекций время либо читал, либо в одиночестве прогуливался по площадке или около университета. Он никогда не улыбался и постоянно пребывал в глубокой задумчивости.
Да, он постоянно о чем-то думал. За три года, что мы проучились вместе, я убедился в этом.
Однажды я не удержался и спросил:
— О чем ты думаешь целыми днями, Пэн?
— Ты не поймешь, — бесстрастно и холодно ответил он и, повернувшись, ушел.
Он был прав: я действительно не понимал, почему человек в его возрасте должен быть таким мрачным, непохожим на других; почему должен отказываться от всех удовольствий и замыкаться в себе, — этого я не мог постичь. И именно потому, что это казалось мне странным, я еще больше стремился разобраться во всем. Теперь я стал внимательнее следить за поведением Пэна, интересоваться книгами, которые он читал, присматриваться к людям, с которыми он встречался.
Друзей у него, кроме меня, почти не было. Разумеется, он был знаком кое с кем, но никогда ни с кем не сближался и не заводил друзей. Разговаривая, не менял выражения лица. И хотя мы с ним были давно знакомы, относился ко мне холодно. Видимо, из-за этого он и не нравился мне.
Ознакомившись с книгами, которые он читал, я понял, что читает он совершенно бессистемно, авторов многих книг я вообще не знал. Этих книг никто не спрашивал, они годами лежали на полках библиотеки. Пэн глотал все подряд: сегодня — романы, завтра — философские трактаты, потом переходил к истории. Откровенно говоря, понять его, судя по той литературе, которую он читал, было тоже нелегко: я не мог знать содержания книг, не прочитав их от корки до корки.
Однажды вечером Пэн неожиданно зашел ко мне. Мы не виделись более двух недель. В том семестре я жил вне университета, снимал поблизости удобную комнату; она находилась в верхнем этаже, и из окна ее открывался вид на университет, расположенную перед ним улицу и недавно сооруженную площадку для гольфа.
Войдя в комнату, Пэн бесцеремонно опустился на белоснежное покрывало софы и стряхнул пыль со своего старого поношенного халата. Некоторое время он молчал. Я сидел за столом и читал. Поднял голову, взглянул на него и опять уткнулся в книгу. И все же меня не покидала мысль, что на моей чистой софе сидит Пэн в старом халате.
— Ты не знаешь, Чжэн, сколько сейчас в Китае рабов? — спросил он вдруг своим обычным глухим голосом.
— Несколько миллионов, — ляпнул я, не задумываясь. Я не знал, верна ли эта цифра, но на днях слышал ее от одного приятеля. Меня этот вопрос никогда не интересовал.
— Несколько миллионов? Нет, десятки миллионов! — В его голосе зазвучала горечь. — Если понимать слово «рабство» шире, то, пожалуй, больше половины китайского народа — рабы.
«Как бы то ни было, сам я не раб, — подумал я с удовлетворением и взглянул на Пэна. — Почему он такой грустный?»
— А у тебя есть рабы? — спросил он вдруг без обиняков.
Я подумал: «Если он презирает меня за то, что у меня нет рабов, он ошибается — ведь у меня их шестнадцать». На губах моих заиграла самодовольная улыбка, и я гордо ответил:
— Разумеется, есть. Целых шестнадцать!
Он холодно усмехнулся. Брошенный на меня взгляд не выражал ни уважения, ни восхищения, одно лишь презрение. Он выказал пренебрежение к человеку, владеющему шестнадцатью рабами. Мыслимо ли это? Я глазам своим не верил, не понимал — почему? Я стал над этим размышлять. Внезапно меня осенило: возможно, он ведет себя так странно из зависти, ибо, судя по его достаткам, у него, конечно, нет рабов. И тогда я спросил его с участием:
— У вас в семье, наверное, не было рабов?
Он снова посмотрел на меня. На этот раз его взгляд был преисполнен гордости.
— Мои предки сами были рабами! — сказал он с достоинством. Он произнес это без малейшего стыда, словно говорил о своих заслугах.
Я пришел в еще большее изумление:
— Не может быть! Зачем ты скромничаешь? Ведь мы с тобой друзья.
— К чему мне скромничать, — удивился он, будто я произнес что-то необычное.
— Но ведь ты ясно сказал, что твои предки были рабами, — пояснил я.
— Мои предки в самом деле были рабами.
— Однако ты учишься в университете… — Я все еще отказывался верить его словам.
— Ты хочешь сказать, что потомки рабов не должны учиться в университете? — спросил он вызывающе. — Так ведь и твои предки вряд ли были свободными.
Я подскочил, схватившись руками за голову, словно меня ударили плетью. Мне было нанесено смертельное оскорбление. Я подошел к Пэну и бросил на него гневный взгляд:
— Ты думаешь, у меня предки такие же, как у тебя? Нет. Тысячу раз нет! Говорю тебе: у моего отца шестнадцать рабов, у деда было восемь, у прадеда — четыре. У моих древних предков тоже были рабы.