Чжан Тянь-и – Дождь: Рассказы китайских писателей 20 – 30-х годов (страница 19)
А-фэн в это время стирала. И вот она, не привыкшая размышлять, подумала о справедливости. Не прерывая работы, она тихо сказала:
— Если бы я уронила, вы побили бы меня.
Даже шепота было достаточно, чтобы привести в движение руку тетушки.
— Вот тебе! Вот тебе!
А-фэн изо всех сил стиснула зубы, зажмурилась, из глаз хлынули слезы. Она мужественно и стойко снесла побои. Мокрой рукой гладила там, где было больно, с волос на лицо стекали капли воды, смешиваясь со слезами, но в голос плакать она не омела. Я в это время сидел на стуле, возле меня стоял мой трехлетний сынишка, глядя своими широко раскрытыми живыми глазенками, как тетушка колотит А-фэн. Его личико выражало испуг, напряжение, желание бежать прочь. Он отвернулся, положил ручонки мне на колени, обиженно выпятил губку.
— Вот тебе!.. Вот тебе!..
Сынишка болезненно реагировал на каждый удар и в конце концов расплакался, уткнувшись мне в колени. «Вот как сочувствуют друг другу люди», — подумал я. Немного погодя А-фэн отправилась сушить белье, а тетушка Ян, смеясь, сказала:
— Стоит ли из-за этого плакать, сынок?
Вернувшись, А-фэн занялась хозяйской девочкой и, заметив, что тетушки Ян поблизости нет, весело запела песенку про зеленую лягушку-квакушку, любимую песенку школьников.
На первый взгляд тетушка Ян могла показаться странной. Отчего же она стала такой? Кое-что я знал из ее же рассказов.
Сын ее, будущий муж А-фэн, обучился плотничьему ремеслу, но рубанку и топору предпочел игру в кости и вино. Однажды он проигрался, но платить было нечем. Затеял драку и попал в полицию. Откупиться он, разумеется, не мог, его избили. Как тетушка Ян ни сердилась, как ни тревожилась, — сделать ничего не могла. Пришлось выручать сына. И она отнесла в полицию с таким трудом накопленные скудные сбережения. Сын долго не мог оправиться, хворал, мать выходила его. К ее просьбам не играть больше и усердно трудиться сын оставался глух. Не прошло и трех дней, как ей сообщили, что он в игорном доме. Мать побежала за ним, привела домой, стала рыдать… Такие случаи без конца повторялись. Но злость тетушки Ян тотчас проходила, стоило ей увидеть сына, и вместо того, чтобы его бранить, она частенько давала ему денег. Быть может, горе и сделало тетушку несколько странной. Кто знает?
Два дня, пока тетушка ездила в город, ее работу выполняла А-фэн. Работа у девочки спорилась, не то что при будущей свекрови, когда все валилось из рук. А-фэн работала с радостью, труд приносил ей истинное наслаждение. В первый день девочка уже к трем часам выполнила всю работу, осталось только приготовить ужин. Она взяла на руки хозяйскую дочку и стала напевать колыбельную песню. Путала слова, мелодию, но нежный голосок, то замиравший, то снова набиравший силу, придавал пению своеобразную прелесть. Малышка тихонько смеялась и просила А-фэн петь еще и еще. А-фэн по-матерински легонько шлепнула ее и запела еще громче, как расшалившаяся школьница.
Никогда еще не пела А-фэн с таким упоением. Она всегда пела тихонько, если даже тетушка Ян была далеко, боялась, что та услышит ее и побьет. Но сегодня А-фэн испытывала какую-то особую радость, почти восторг. Она пела и смеялась, и этот смех, безудержный, искренний, в конце концов восторжествовал над мелодией. Брань, побои, тяжелая работа, тетушка Ян — все ушло сейчас куда-то далеко-далеко. А-фэн лишь ощущала радость жизни, вечной и свободной. Она смеялась, смеялась от души, отогнав прочь заботы, и смех ее был лучше всякой песни.
У ног А-фэн примостился белый котенок. Он то и дело норовил схватить своими коготками край ее передника, но А-фэн поднимала его все выше и выше. Котенок встал на задние лапки, свалился, снова подпрыгнул. Он был таким забавным и на редкость хорошеньким. Белый, пушистый! Котенок ласково щурился, словно просил А-фэн его полюбить. Кто прежде нуждался в ее любви? Кого она любила? И сейчас А-фэн готова была отдать этому ласкавшемуся к ней существу всю свою нежность. Котенок и раньше попадался ей под ноги, но она его словно не замечала. Зато сегодня он стал ее настоящим другом. А-фэн оставила малышку, велев ей не отходить от стула, развязала передник, сняла шнурок и потащила его по полу, маня за собой котенка. Тот весь напрягся, притаился на миг и бросился вперед. А-фэн кружила по комнате все быстрее, быстрее, котенок за ней, но как он ни прыгал, как ни старался схватить шнурок, ему не удавалось. Резвый и грациозный, он, казалось, кружился в танце. Радость А-фэн все росла, а вместе с ней и желание дразнить котенка. Девочка уже не кружила, а, казалось, летала по комнате и, заливаясь смехом, повторяла:
— За мной! За мной!
Лицо А-фэн покрылось капельками пота, словно слезами, которых ей немало пришлось пролить. А-фэн задыхалась, будто только что притащила воду из колодца, но не было силы, способной ее остановить. Она все забыла — невзгоды, обиды, даже самое себя. И если бы мир был соткан из любви, стремления к жизни и радости, он сосредоточился бы сейчас в одной А-фэн.
В ГОРОДЕ
Поезд замедлял ход, собираясь сделать остановку. Кое-кто из пассажиров вставал, снимал с верхних полок чемоданы, увязывал узлы или облачался в халат и куртку из темной ткани. Женщины раскрывали сумочки, с которыми никогда не расстаются и, поглядевшись в зеркальце, доставали пудру в бумажных обертках. Попудрив нос, критически себя разглядывали.
Пассажиры смотрели в окна. С левой стороны по ходу поезда, над густой порослью леса, вырисовывалась городская стена, за ней высилась пагода с едва заметными издалека ажурными переплетами. Вряд ли пассажиры видели ее впервые, но для одних башня была вехой, означающей конец путешествия, для других — мерилом их пути, наконец, у третьих она возбуждала, как в детстве, любопытство, и они, показывая пальцем, восклицали:
— Пагода! Пагода!..
За окнами проплыла зеленеющая роща, где звонко пели цикады. Поезд пошел еще тише и через мгновение резко затормозил у платформы.
Из вагона вышел высокий человек лет тридцати с гордой осанкой. Из-под полей соломенной шляпы светились глаза, живые и проницательные. Вещей у него не было — только портфель, зажатый под мышкой, — и в помощи носильщика он не нуждался. Молодой человек не суетился, как другие пассажиры. На перроне, где сразу же после прихода поезда поднялась обычная вокзальная сутолока, он напоминал одинокого журавля среди мелких щебечущих пташек. Он вышел с вокзала, протиснулся сквозь толпу рикш, зазывавших седоков, и зашагал по песчаной дороге вдоль реки.
На противоположном берегу высилась городская стена. Древняя кирпичная кладка почти сплошь покрылась мхом, и сейчас, в лучах заходящего солнца, казалась темно-зеленой, словно чайные листья. Уходившая ввысь пагода гордо возвышалась на фоне синего неба, нарушая картину унылого однообразия.
Рева была довольно широкой, но совершенно спокойной. В ней, словно в зеркале, отражались небо и городская стена, казавшаяся гораздо красивее, чем в действительности.
По мере того как мужчина удалялся, вокзальный шум постепенно затихал, пока наконец не исчез. У молодого человека возникло какое-то необычное ощущение, уши давила непривычная тишина, словно окружающий воздух был сильно разрежен. На стенах пагоды, на реке — на всем лежала печать седой старины. Но в этой старине было немало привлекательного, и суетные мирские дела, казалось, уплывали куда-то в туманную даль, словно легкие облачка на край неба. Человек остановился, приподнял шляпу, внимательно осмотрелся и подумал: «Как мне дороги эти старинные стены и рвы! Рвы подобны артериям старика, по которым течет старая кровь. Но я волью в них свежую кровь и верну моему городу цветущую молодость. И когда в жилах его не останется ни капли старческой крови, а взору откроется прекрасный облик седой старины, ничто в мире не сможет сравниться по красоте с моим городом!»
Мысли о будущем укрепляли его решимость и отвагу. Он вытер платком выступивший на лице пот и снова зашагал. Миновав мост, вошел в городские ворота. Улица была очень узкой, солнце сюда почти не проникало. Если по улице навстречу друг другу проезжали рикши, то пешеходам приходилось вплотную прижиматься к лавкам и домам, чтобы не оказаться раздавленными, и все же они постоянно подвергались опасности. Приказчики с засученными рукавами сидели за прилавками и от безделья лениво обмахивались пальмовыми веерами. У пешеходов тоже, казалось, не было дел, и они беззаботно прогуливались по улицам. Иногда откуда-то вдруг появлялись голые ребятишки и с пронзительным визгом стремглав неслись друг за другом. Только это и нарушало атмосферу покоя, да еще стремительный бег рикш с непрерывно звенящими колокольчиками, так не гармонирующий с царившим здесь покоем и торжественностью. «Сколько лет не был я здесь, а ничего не изменилось. Только рикш с тележками, сверкающими черным лаком, стало больше. Прохожие все так же медлительны, — раздраженно думал молодой человек. — Медлительность передается из поколения в поколение, — пешеходы, как и прежде, движутся неторопливо, преграждая друг другу путь на узеньких улочках». Чуть ускорив шаги, мужчина то и дело отходил в сторону, чтобы избежать столкновения с пешеходами или экипажами. Его рубашка давно взмокла от пота, но лишь заметив, что одного за другим обгоняет прохожих, он почувствовал, как быстро идет.