CHY – Сырой воздух (страница 2)

Я отпрянул. Глупо.

После еды помыл посуду. Нашёл веник. Подмёл пол в коридоре.

Открыл окно – проветрить. Воздух шёл тяжёлый, как будто проходил через слои старых лет. Пахло пылью и выцветшим летом.

Долго искал место для мусорного ведра. В итоге поставил под раковину. На телефоне зависла старая мелодия – та, что стояла, когда мы ещё жили вместе. Я сменил её. Без эмоций. Просто удалил звук прошлого.

Ближе к вечеру я решил пройтись. День подходил к концу, но спать было рано, а сидеть в тишине – слишком давило.

Я вышел на улицу. Двор всё ещё был полупустым – будто люди тут двигались только по строгому расписанию. Никаких детских голосов, ни визга качелей. Только ветер шевелил листья на старых кронах раскидистых деревьев.

Я свернул за угол дома и увидел небольшой киоск. Старого типа, жестяной, с выцветшей вывеской – «Продукты. Газеты. Мелочь». Рядом стояла лавочка, облупленная, с проржавевшими ножками.

Внутри – продавщица лет пятидесяти. Она жевала жвачку и смотрела в телефон.

Я подошёл и купил себе яблоко и бутылку воды.

Пока она пробивала покупку, спросила, не я ли заселился в тридцать четвёртую.

Я кивнул.

Она прищурилась и сказала без особой интонации:

– Там долго никто не жил. Всё как-то не приживаются. Быстро съезжают.

– Почему? – спросил я.

Она пожала плечами.

– Тишина давит, наверное. Устает человек. Уходит.

Я хотел расспросить подробнее, но сзади подошёл мужчина, попросил сигареты, и я решил уйти.

Повернул обратно и прошёл ещё немного – до конца улицы. Там был небольшой пустырь, заросший высокой травой, и закат медленно расползался по небу, окрашивая всё в золото с пылью.

Воздух стал чуть свежее. Я постоял, послушал, как где-то далеко лают собаки, и пошёл обратно.

Киоска уже не было.

На его месте – просто пустая плита, выцветший прямоугольник асфальта. Я замер. Обошёл вокруг – думал, может, не тот угол. Нет, всё тот. Мусорка, облезлый столб, старая надпись на стене: «Зина, вернись».

Киоск стоял именно здесь.

Я постоял ещё немного, вглядываясь в тень, будто оттуда сейчас снова выглянет лицо продавщицы.

Я вернулся домой уже в темноте. Взял яблоко – оно было холодным, чуть подмороженным, как будто не из киоска, а из холодильника.

Я съел его, стоя на кухне, и выбросил огрызок в мусорное ведро.

Кран снова капал.

2. Шум

Около двух ночи я проснулся.

Сначала не понял, что меня разбудило – то ли собственный сон, то ли резкий глухой стук, словно кулаком ударили по стене.

Я замер, не открывая глаз, прислушался.

Шорох.

Как будто кто-то двигался – медленно, неуверенно.

Затем – скрип, как если бы тяжелый предмет волокли по полу.

Еще один удар. Приглушённый, глухой, как будто за соседней стеной кто-то упал.

Я сел на кровати.

И тогда началось по-настоящему.

Серия глухих ударов, быстро, с надрывом. Что-то – или кто-то – металось по комнате.

Зашелестела ткань.

Поскрипывала пружина.

И потом – всхлип. Настоящий. Живой. Надломленный.

Я встал, подошёл к стене, приложил ухо.

Там была борьба. Я не знаю, как иначе описать этот хаос звуков: удары, рывки, тяжелое дыхание, приглушённый крик, будто горло кто-то зажал рукой.

Один голос – женский. Другой… нет, не голос – рычание, глухое, животное.

Я сжал кулаки. Всё внутри холодело.

И вдруг – всё оборвалось. Мгновенно.

Ни дыхания. Ни движения. Только пустота.

Я отпрянул от стены. Сердце колотилось где-то в горле. В голове мелькнула мысль:

"Это просто телевизор."

Свет в комнате был мутным, серым, как бывает ранним утром в пасмурный день – сквозь узкую щель в занавеске он разрезал воздух ленивой полосой, едва касаясь пыльных обоев и края кровати.

Я сел, медленно, с ощущением, что мышцы ещё спят, провёл рукой по лицу – кожа показалась влажной, будто я вспотел во сне или лежал слишком долго, уткнувшись лицом в подушку. Комната казалась абсолютно обычной, как и должна была быть – та же неубранная чашка на подоконнике, стопка книг у стены, свёрнутый плед, под которым я засыпал.

Но что-то, как это часто бывает во сне, даже в самом реалистичном, сразу показалось неуловимо чужим.

Я подошёл к окну, машинально – просто движение ради движения, и вдруг заметил внизу, у пруда, кое-что, чего там раньше не было. На спокойной, чуть рябящей воде, как будто в густом сиропе, покачивалась узкая деревянная лодка, в которой сидела женщина с очень длинными тёмными волосами. Она была неподвижна, как часть самого пейзажа – её волосы струились по плечам, по коленям, по борту лодки и даже падали за край, будто были слишком тяжёлыми для тела. Лица я не видел – она сидела боком, а может быть, вовсе не хотела, чтобы я его увидел, – но казалось, что она смотрит прямо на меня, в упор, не мигая.

Я замер. Не мог понять, почему её присутствие внезапно наполнило меня тревогой, как будто она не просто сидела в лодке, а чего-то ждала. И, что хуже всего, я не был уверен, ждёт ли она кого-то другого – или меня.

Я отступил от окна, словно случайно пересёк границу, которую не должен был пересекать. Когда я взглянул туда снова, лодки уже не было. Ни лодки, ни женщины. Только вода, чуть мутная, с бликами света, и покачивающиеся отражения деревьев.

Я пошёл на кухню – не потому, что был голоден или хотел пить, а потому что ощущение нереальности цеплялось за меня, как паутина, и я инстинктивно искал что-то обыденное, твердое, способное вернуть меня в реальность. Но когда я перешагнул через порог, сразу почувствовал, что что-то не так. Плитка на полу была другой – светлее, почти кремовой, хотя я точно помнил старую, серую, с выбоинами и сколами. А обои, которые вчера были тёмно-синими, с неясным узором, сейчас стали зелеными, с тонкой вертикальной полоской, выстроенной в идеальный ритм, будто их клеили по линейке.

Я провёл рукой по стене – бумага была гладкой, новой, без следов времени, как будто ремонт делали накануне. Стало тревожно. Я вошёл на кухню и увидел круглый деревянный стол, которого точно не было – за ним стояли два стула, и один был отодвинут, будто кто-то недавно сидел. На столе лежала свежая газета, и я взял её в руки. Бумага казалась чуть толще обычной, а текст – странным: как будто написан был на языке, который я когда-то знал, но давно забыл. Я попытался прочитать заголовок, но буквы всё время ускользали – то сливались друг с другом, то расплывались, и в какой-то момент мне стало казаться, что я просто разучился читать.

Я бросил газету на стол и огляделся. Теперь я уже точно знал: что-то здесь не то. Мебель была другая. Холодильник выглядел новее, на полке над раковиной стояли чашки, которых у меня не было. Даже свет был каким-то другим – более тусклым, но при этом он будто не имел источника: лампа не горела.

Я вышел в коридор и увидел, что на вешалке висит длинное чёрное пальто, которого я никогда в жизни не надевал. Под ним стояли мужские ботинки – не мои, но моего размера. Я подошёл, дотронулся до пальто – шерсть была плотной, дорогой. Я засунул руку в карман и нащупал что-то твердое. Достав, я увидел маленькую деревянную фигурку: голову лисы, вырезанную грубо, с пустыми выжженными глазами и кривым ртом. Внутри у меня что-то сжалось.

Я выронил фигурку, и она упала на пол – беззвучно, как будто звук отключили.

И только тогда я понял – в квартире стало совершенно тихо. Настолько, что я вдруг осознал, насколько привык к привычному фоновому шуму – к шороху с улицы, к звукам соседей, к далёкому гулу города. Сейчас – ничего. Ни звука. Воздух был вязким, как сироп, как туман. Даже собственное дыхание казалось чужим.

Я медленно обернулся к окну, словно в последний раз, в надежде, что всё вернётся на место.

Но за окном не было ничего. Ни пруда. Ни деревьев. Ни двора.

Только туман, серый, вязкий, бесконечный.

И в тот момент за моей спиной раздался звук – не громкий, но отчётливый: скрип половиц. Один шаг. Потом второй. Как будто кто-то шёл по коридору. И тогда я услышал, как скрипнула дверь.

Она открылась сама – медленно, будто уступая чему-то, чего я не звал. А потом – она вошла.