Чулпан Тамга – УЗОР КРОВАВОЙ ПРЯЖИ (страница 1)
Чулпан Тамга
УЗОР КРОВАВОЙ ПРЯЖИ
ПРОЛОГ: СОН ВОЛКА
Последний луч солнца, густой и тягучий, как мед, увяз в частоколе и умер в тенях, тянущихся от длинных домов с покатыми крышами. Воздух в стойбище клана Седогривых Волков был насыщен запахами хвои, дыма и томящегося на огне мяса – знакомое, уютное дыхание дома, которое юный Эйнар впитывал всей кожей, словно бальзам.
Ему было шестнадцать зим, и сегодняшняя ночь должна была стать для него первой полноценной Стражей У Сна. Честь, о которой он мечтал с тех пор, как впервые смог удержать в руках отцовский топор. Он стоял на краю стойбища, у тотемного столба, на котором резной лик Волка, окрашенный охрой и сажей, смотрел в сторону леса вечными, знающими глазами. Ладонь Эйнара лежала на шершавой древесине, и он чувствовал под пальцами едва заметную вибрацию – пульс «Великого Сна», дремлющего под землей. Сон его клана. Сон Волка.
Он обернулся, окидывая взглядом готовящееся к празднику стойбище. Женщины нанизывали на вертела туши свежезабитых кабанов, их смех звенел в вечерней прохладе. Старики, устроившись на бревнах, тихо беседовали, попивая мутный бражный напиток из рогов. Дети с визгом носились между домов, их босые ноги шлепали по утоптанной земле. Его младшая сестренка, Сигрид, старательно плела венок из сосновых веток, ее язык от усердия высунулся изо рта.
Идиллия. Картина, которую Эйнар видел сотни раз, но сегодня она казалась ему особенно хрупкой, словно узор инея на стекле, который вот-вот растает от дыхания.
– Нюхаешь ветер, щенок? – хриплый голос старого Торвальда вывел его из раздумий. Седовласый воин с лицом, испещренным шрамами, как карта былых сражений, прислонился к соседнему столбу, скрестив на груди руки.
– Чую покой, старик, – улыбнулся Эйнар. – И жалею твои старые кости, которым сегодня придется бдеть у огня, пока я буду на Страже.
Торвальд фыркнул, но в уголках его глаз собрались лучики морщин – подобие улыбки. – Покой – это приманка, дитя мое. Волк спит, но уши его настороже. И когти остры. Не забывай. Чуешь покой – ищи под ним железо. Чуешь тишину – вслушивайся в нее. Великий Сон никогда не бывает полностью безмолвным. Если тишина стала абсолютной – значит, кто-то ее выследил и придушил.
Эйнар кивнул, стараясь придать своему лицу выражение взрослой серьезности. Поучения стариков он слышл всегда, но сегодня они ложились на почву, удобренную предстоящим испытанием, и прорастали не просто словами, а чем-то более важным – ощущением ответственности.
– Я буду внимателен, – пообещал он.
– Смотри, – буркнул Торвальд и, оттолкнувшись от столба, направился к общему костру, где уже начинали собираться воины.
Эйнар снова остался один. Он вдохнул полной грудью. Воздух действительно изменился. Покой, о котором он говорил, начал кристаллизоваться, становясь слишком густым, слишком тяжелым. Птицы в лесу вдруг разом смолкли. Смолкли не постепенно, а будто ножницами перерезали их песню. Даже смех женщин стал тише, настороженнее.
Он почувствовал, как по спине пробежал холодный мурашек. Не страх еще, нет. Предчувствие. То самое «железо» под «покоем», о котором говорил Торвальд.
И тогда он их увидел.
Они вышли из леса беззвучно, словно тени, оторвавшиеся от стволов вековых елей. Фигуры в темных, облегающих одеждах, лица скрывали гладкие, полированные маски из белой кости. На масках не было никаких черт – лишь идеально ровные овалы, безглазые и безротые. Их движения были неестественно плавными, точными, лишенными всякой суеты. Они не крались. Они просто перемещались, будто скользили по невидимым рельсам.
Стойбище замерло. Женщины инстинктивно прижали к себе детей. Мужчины схватились за оружие. Рык, исходящий от воинов у костра, был низким, звериным – предупреждение и вызов.
Костяные маски повернулись в их сторону. Одна из фигур подняла руку. Движение было не быстрым, а скорее методичным, как у машиниста, приводящего в действие сложный механизм.
И началось.
Это не была битва. Бится тот, кто жив, кто дышит, кто чувствует ярость и страх. То, что произошло дальше, было ритуалом. Хладнокровным, выверенным действом.
Варвары, привыкшие к яростным схваткам, к грубой силе, оказались беспомощны перед этой странной, почти танцевальной жестокостью. Клинки Седогривых со свистом рассекали воздух, но костяные маски уворачивались с сантиметровой точностью, их тела изгибались, ускользая от ударов, которые казались неотразимыми. Их собственное оружие – тонкие, как иглы, стилеты – вонзалось в горла, подмышки, в основания черепов. Быстро. Тихо. Эффективно.
Эйнар, сжимая рукоять своего топора, увидел, как Торвальд, ревя от ярости, занес секиру над одной из масок. В тот же миг другая фигура оказалась за спиной старика. Игла стилета блеснула в закатном свете. Торвальд замер, его глаза расширились от изумления, затем потускнели. Он рухнул на колени, а потом – лицом в землю.
Крик, который сорвался с губ Эйнара, был полон не столько ужаса, сколько протеста против этого кощунства, против осквернения его мира, его Сна.
Он ринулся вперед, подняв топор. Его мишенью стала высокая фигура, стоявшая в стороне и наблюдавшая, не принимая участия в бойне. Возможно, лидер. Маска повернулась к нему. Эйнар замахнулся, вложив в удар всю силу отчаяния.
И промахнулся.
Его топор впился в тотемный столб с глухим стуком. Прежде чем он смог вырвать его, острая, жгучая боль пронзила ему спину чуть ниже лопатки. Он вскрикнул, почувствовав, как его легкие наполняются теплой жидкостью. Ноги подкосились.
Он упал на спину, захлебываясь собственной кровью. Мир поплыл перед глазами, окрасившись в багровые тона. Он видел, как последних воинов его клана методично добивают. Видел, как костяные маски собирают тела в центре стойбища, складывая их в жуткую пирамиду.
Та самая высокая фигура подошла к тотемному столбу, у подножия которого лежал Эйнар. В ее руках был сверток. Она развернула его. Это был ковер. Небольшой, не больше половины человеческого роста, сотканный из грубоватой, но прочной шерсти. Узор на нем был странным, несимметричным – сплетение алых, черных и серебряных нитей, напоминающее то ли карту звездного неба, увиденную в бреду, толи внутренности только что добытого зверя.
Фигура пришпилила ковер к тотемному столбу выше резного лика Волка. Кинжал, который она использовала, был странной формы – изогнутый, как серп месяца.
Затем маски встали вокруг пирамиды из тел. Они подняли руки, и их пальцы заплелись в сложные, причудливые фигуры. Зазвучало бормотание. Не язык, который Эйнар когда-либо слышал. Это был звук, от которого закладывало уши и слезились глаза. Звук, скребущий по самой грани между реальностью и кошмаром.
Воздух загустел до состояния желе. Свет померк. Эйнар почувствовал, как из него, из земли, из тел его сородичей начинает вытягиваться что-то незримое. Их боль. Их агония. Их последние, оборванные сны. Эта субстанция впитывалась в пришпиленный ковер.
Алый узор на нем вдруг вспыхнул. Не отраженным светом, а собственным, багровым, пульсирующим в такт затухающим сердцам. Нить за нитью, узел за узлом, узор оживал, вбирая в себя смерть целого клана.
Эйнар чувствовал, как его собственная жизнь истекает через эту рану в реальности. Его взгляд затуманивался. Последнее, что он видел – этот светящийся, кровью запекшейся ковер, в котором угадывался чудовищный, непостижимый замысел. Он пытался найти в нем знакомые очертания Сна Волка, но находил лишь его искажение, его пародию, его пожирание.
И тогда до него дошла страшная, последняя мысль. Их не просто убили. Их использовали. Топливо. Краска. Нить в чужом, чудовищном полотне.
Тьма накатила на него густой, тяжелой волной, не обещая ни покоя, ни нового сна. Лишь окончательное, безмолвное расплетение.
А ковер на столбе светился в сгущающихся сумерках, как только что открытая, все еще живая рана на теле мира.
Глава 1 ПРЯХА И ПРИЗРАК
Воздух в мастерской на вершине башни особняка ван Дорн был густым и многослойным, словно сам сотканный из времен. Он состоял из запахов: старого воска, которым натирали деревянные части гигантского станка; ворвани для смазки скрипящих шестерен; сухих трав, разложенных по дубовым полочкам в изящных фарфоровых чашечках – полынь для очищения, шалфей для ясности, дурман-трава для рискованных погружений в кошмары. И едва уловимой, но вездесущей пыли – не простой уличной, а особой, сновиденческой, состоящей из микроскопических обломков забытых грез, что оседала на каждом предмете, делая его немного больше, чем он был.
Но поверх всего этого лежал главный аромат – запах свежеспряденной магии. Он был разным каждый раз, в зависимости от природы снов, с которыми работала Элира. Сегодня он отдавал озоном после грозы, горьковатой полынью и сладковатым, чуть приторным душком перезрелого персика. Запах снов Богини Ушедших Вод, чьи нити Элира только что закрепила на шелковой основе.
Она откинулась на спинку высокого рабочего кресла, сшитого из прочной кожи и отполированного временем дерева, позволив напряжению медленно покинуть плечи. Ее тонкие, до белизны чистые, но испачканные в сине-лиловых разводах пальцы отпустили серебряный челнок, и он, мелко звякнув о станину, замер на раме стана. Перед ней, натянутый, как барабанная кожа, переливаясь в свете единственной лампы-светильника, висел почти законченный ковер.