Чулпан Тамга – УНГКУ (страница 1)

Чулпан Тамга

УНГКУ

ПРОЛОГ: ПЕСНЬ, КОТОРОЙ НЕТ

В тот год осень не пришла. Её согнал с тундры чужой ветер: не несущий запахов полыни и спелой морошки, а безжизненный, острый, как ледяная стружка. Он выедал краски мира, оставляя лишь свинцовую воду в озерах, да черные, голые лиственницы, застывшие в немом ужасе. Стойбище у Серого Озера вымерло, притихло, затаившись в чумах, где дыхание людей тут же замерзало на шкурах инеем. Скот метались в загоне, выкатывая безумные белки глаз, чуя то, что не дано было чуять людям. Воздух густел, становясь стеклянным и колким, и каждый вдох обжигал горло, словно осколками.

И тогда шаманка Айта, мать Айана, поняла, что время просьб прошло. Она знала – это не просто стужа. Это было дыхание великой обиды, ярость, копившаяся в жилах земли долгие годы, и теперь она поднималась на поверхность, чтобы потребовать ответа.

Она вышла из своего чума, скинув с плеч теплую малицу. Осталась в тонкой ровдужной рубахе. Холод обжег ее кожу, как раскаленное железо. Но она не дрогнула. Ее босые ступни утонули в хрустящем снегу, сливаясь с землей, становясь ее частью. Она взяла в руки унгку – не инструмент, а живое существо, спутника и коня. Обод, вырезанный из семивековой лиственницы, что росла на горле мира. Шкуру белого оленя, добровольно отдавшего свой облик. Металлические подвески, каждая из которых хранила голос предка, их шепот отзывался в ее пальцах холодной вибрацией.

Она закрыла глаза, отрешаясь от дрожи плоти, от страха, что клубком засел в груди. И ударила.

Звук родился не в бубне, а где-то глубоко под землей. Это был не грохот, а первый удар сердца мира – низкий, сокрушительный, заставляющий вибрировать кости. Тум-тум. Пауза, наполненная нарастающим гулом. Тум-тум.

И тогда из ее горла полилась песня. Это не было пение в привычном смысле. Это было дыхание тундры, обретшее голос. Глубокий, вибрирующий кайгор, рождавшийся не в связках, а в самой глубине души, был основой – мерзлотой, на которой держалось все. Поверх него взлетали свистящие, режущие воздух обертоны-хосуны – души ветров, застрявшие меж скал. Она не произносила слов. Она произносила имена. Имя Ветра. Имя Озера. Имя Холода. Она напоминала им о Великом Разделении, о времени, когда они были единым целым, и язык зверя был понятен человеку, а дух реки мог принять облик друга.

Вернитесь! Вспомните!»«Разлучились миры, раскололись, Разорвалась песня на части… Но в сердце шамана живет память, Живет та, первая, песня…

Пространство вокруг нее заплакало. Стойбище поплыло, стало призрачным, как мираж. Чумы растворились, и вместо них возникла бескрайняя равнина из черного, зеркального льда. Нижний мир. Мир духов-предков, мир обид, хранимых тысячелетиями. Лед был не просто водой – он был временем, остановившимся от обиды, и каждый шаг по нему отдавался эхом в прошлом и будущем.

Она шла по этому льду, и ее шаги отдавались гулким эхом в абсолютной тишине. Ее унгку гремел, и от каждого удара по льду расходились трещины, из которых сочился не свет, а тьма, еще более густая и древняя. Из этой тьмы на нее смотрели. Не глазами, а самой пустотой. Духи. Они были холодом, что сжимал ее горло, они были страхом, что студил кровь. Она чувствовала их взгляды – тяжелые, безразличные, полные укоризны.

Зачем? – прошелестело в ее сознании, не звуком, а ощущением осколка льда в сердце. Твой род забыл Договор. Берет рыбу, не благодарит Эдье. Срубает дерево, не попросив прощения у Тайги. Охотится, не благодаря Духа Зверя. Вы забыли язык, на котором с нами говорили. Вы только берете. Ваши сердца стали глухи, а руки – лишь для захвата. Вы разучились благодарить.

– Я не забыла! – ее голос прорвался сквозь ледяную мглу, чистый и острый, как крик чайки, – Я – память своего рода! Я – голос, что связывает миры! Я пришла вернуть вам ваш голос и напомнить нам о нашем долге!

Она пела. Она вплетала в свою песню шелест кедровой хвои, плеск рыбы в воде, стук копыт оленя по твердой земле. Она напоминала духам о красоте Среднего мира, который они когда-то вместе населяли. Она отдавала им свои воспоминания: тепло первого солнца после полярной ночи, вкус дымного чая, смех сына – все самое дорогое, что у нее было. С каждым отданным образом она чувствовала, как что-то стирается внутри, как пустота подступает к самому краю души.

И это работало. Слепая ярость Холода начала таять, сменяясь усталой печалью. Ледяная хватка ослабла. Она чувствовала, как стужа отступает, сворачиваясь, уходя обратно в свои пределы. Но победа была горькой. Она знала, что это лишь отсрочка. Рана мира была слишком глубока, чтобы затянуться одним камланием.

Но плата была чудовищной. С каждым тактом, с каждой отданной памятью, она чувствовала, как пустеет. Ее жизнь уходила в бубен, становясь звуком, становясь мостом. Она была лишь проводником, и сила, что текла через нее, выжигала всё на своем пути.

Она сделала последний удар. И оборвала песню на самой высокой ноте, оставив ее вибрировать в надтреснутом воздухе.

Возвращение было подобно удару. Она снова стояла в центре стойбища. Ноги не держали. Она рухнула на колени, обеими руками прижимая к груди унгку. Он был горячим, как живое сердце, и пульсировал в ее ладонях, словно пытаясь продолжить песню, которой больше не было.

И тогда он лопнул.

Звук был тихим, стыдливым, словно лопнула натянутая струна жизни. Кожа порвалась от края до края. Дерево обода с хрустом расщепилось. Песня, которую она вернула мирам, умерла, не успев родиться по-настоящему.

В наступившей тишине был слышен только вой ветра – но теперь это был просто ветер, а не голос вселенской обиды.

К ней подбежал маленький Айан. Его глаза, широко раскрытые, были полны не детского любопытства, а животного ужаса. Он не видел духов, не слышал песни. Он видел, как его могучая мать, всегда такая несокрушимая, лежит на снегу, а ее священный бубен – разорван.

Она из последних сил схватила его за руку. Ее пальцы были холоднее льда.

– Сынок… – ее шепот был похож на предсмертный хрип зверя. – Слушай… Они не злые… Они… обижены. Мы… нарушили… Договор. Все… только начинается… Ищи… тех, кто под землей… Сихиртя… Слушай… мир… он всегда… поет… Его песня… тише… нашего шума…

Она замолкла. Ее рука разжалась.

Айан не понял ни слова. Детский ум отринул сложность и оставил только суть: ужас, леденящий душу. Лицо матери, уходящее в небытие. И этот сухой, щелкающий звук – звук разорвавшейся кожи бубна. Звук конца.

Стужа отступила. На следующее утро солнце осветило оттаявшую тундру. Но настоящий холод, холод утраты и страха, навсегда поселился в сердце мальчика. И где-то далеко, в каменном чреве земли, проснулась та, кому суждено было стать его учителем и спартанцем. Эльга. И она почувствовала, как в мире оборвалась еще одна нить, и тихо вздохнула, готовясь к буре, что должна была вот-вот начаться.

Глава 1. Охотник

Ветер был его первым и главным собеседником. Он знал его лучше, чем кого бы то ни было в стойбище. Лучше, чем Хому, с которым когда-то делил мальчишечьи тайны. Лучше, чем стариков, чьи голоса сливались в однородный гул на вечевых сборах.

Он не просто дул – он говорил. Шелестел сухой осокой, прибитой к промерзшей земле, и это значило: здесь пусто. Глухо гудел в кронах лиственниц на гряде холмов, выстуживая стволы, – и это был рассказ о долгом одиночестве, о зиянии меж деревьев, где не ступала ничья нога. Свистел тонко и зло, разрезая воздух над голыми скалами, – и этот свист был вестью издалека: я приношу с севера ледяное дыхание, готовься.

Айан слушал. Его уши, отточенные годами жизни в тундре, улавливали каждую перемену в голосе стихии, каждый перешепот. Но он слышал только факты. Язык выживания. Он был глух к тому, что стояло за этими фактами – к тоске ветра, к его гневу или печали, к тем древним сказаниям, что, как верили старики, он несет из-за края земли. Для него ветер был картой, компасом и барометром, а не собеседником. Он читал его, как читал следы на снегу – бесстрастно и точно.

Он стоял на краю старого снежника, уже подернутого сверху серой коркой наста. Ноги сами собой заняли устойчивое положение, чуть расставившись, смягчившись в коленях. Поза охотника. Поза ожидания. Его тело, длинное и жилистое, было лишено лишних движений, словно вырублено из того же дерева, что и лиственницы вокруг. Лицо, обветренное и скуластое, с темными, глубоко посаженными глазами, ничего не выражало. Лишь легкая тень напряжения у рта, скрытого воротником малицы, выдавала сосредоточенность. В этой неподвижности была своя медитация, свой диалог с миром, пусть и односторонний. Он отдавал холоду свое тепло, а взамен получал право быть здесь, право на этот след, на эту добычу.

Он медленно провел ладонью по снегу, счищая верхний слой. Под ним лежал след. Свежий, не более часа назад. Олень. Не матерый самец, чьи копыта врезаются в землю с грубой силой, и не пугливый молодняк, чьи отпечатки метались и путались. Это была самка, осторожная, но уверенная в своем пути. Айан прочитал это по форме копыта, по глубине вдавливания, по расстоянию между шагами. Его пальцы, несмотря на холод, оставались чуткими. Он водил ими по краю следа, как по строке знакомой песни, ощущая под кожей историю зверя: вот она замедлилась, принюхиваясь, вот отклонилась к карликовой березке, ободрала несколько почек. Он мог бы рассказать всю ее жизнь по этому следу – где она пила воду, где спала, где услышала вдалеке вой волка. Но ему не нужна была ее жизнь. Ему нужно было ее мясо. Ее шкура.