Чулпан Тамга – Колодец желаний. Исполнение наоборот (страница 16)

Она сидела за тем же столиком, что и вчера. Перед ней стояла пустая чашка и лежал раскрытый блокнот, заполненный стремительным, угловатым почерком. На её плече лежал тёмный, бесформенный комок — Морфий. Он, казалось, дремал, но когда Артём приблизился, из глубины сгустка донеслось тихое, недовольное шипение, похожее на звук лопнувшей проводки.

Увидев Артёма, она закрыла блокнот.

— Ну что, принесли ордер на мой арест? — спросила она, откидываясь на спинку стула.

Артём сел напротив, положил на стол портфель с блокнотом Кирилла.

— Хуже.

Он рассказал ей всё. Кратко, без эмоций, как доклад. О Кирилле Левине. О его истории. О том, что начальство ИИЖ видит в ней угрозу. О двух вариантах: архив или сотрудничество.

Вера слушала молча. Её лицо было каменным. Только когда он упомянул «архив» и «камеру хранения», её пальцы, лежавшие на столе, слегка дёрнулись. Морфий на её плече зашевелился, обтекая её шею, словно пытаясь защитить или удержать.

— И вы, — сказала она, когда он закончил, — пришли ко мне как посланник доброй воли? Убедить сдаться?

— Я пришёл предложить временный альянс, — поправил он. — Вы хотите найти этого человека. Я — тоже. У вас есть доступ к людям, к слухам, к тому, что не видно в официальных отчётах. У меня — ресурсы института, доступ к базам, технологиям. Вместе мы сделаем это быстрее.

— А потом меня «тихо отпустят, проведя мягкую коррекцию памяти»? — её голос был ледяным. — Спасибо, не надо.

— Если вы поможете нам его поймать, я сделаю всё, чтобы коррекция не понадобилась, — сказал Артём, и сам удивился собственной уверенности. — Вы станете героем, спасшим город от маньяка. С вами будут церемониться.

Вера усмехнулась.

— Наивный. Вы действительно верите, что ваше начальство просто так отпустит человека, который знает их грязное бельё? Который сам является «аномалией»?

— Я даю слово, — твёрдо сказал Артём. — Я найду способ.

Она смотрела на него долго, оценивающе. Потом её взгляд упал на портфель.

— Что это?

— Дневники Кирилла. Его рабочие записи. Я думал, они могут помочь понять, как он мыслит.

Вера протянула руку, открыла портфель, достала старый блокнот. Пролистала несколько страниц, исписанных тем же угловатым почерком, что был на визитке «Салона». Её лицо стало сосредоточенным.

— Хорошо, — неожиданно сказала она. — Я согласна.

Артём почувствовал облегчение, но она подняла палец.

— Но на моих условиях. Первое: я получаю полный доступ ко всем несекретным архивам ИИЖ по этому делу. Всё, что касается Левина, его методов, всех похожих инцидентов за последние семь лет. Второе: я не подписываю никаких бумаг о тотальном неразглашении. Только о конкретных деталях, которые могут помешать расследованию. Третье: я работаю самостоятельно. Вы даёте мне информацию, я даю вам. Но я не ваш агент. Я не буду отчитываться о каждом шаге.

Артём задумался. Условия были жёсткими. Особенно первое. Несекретные архивы — это тонны информации. Но...

— Согласен, — сказал он. — Но с оговоркой: вы не будете копировать и выносить оригиналы документов. Работа только в читальном зале под наблюдением.

— Принимается, — кивнула Вера. — И последнее: вы рассказываете мне всё, что узнаете. Без утайки. Иначе я сливаю всё, что у меня есть, в сеть. И пусть ваш институт попробует меня заткнуть.

Это был шантаж. Чистой воды. Но Артём понимал — другого выхода нет.

— Договорились.

Они помолчали. Вера снова уставилась в дневник Левина. Морфий, словно привлечённый содержимым, потянулся тонкой щупальцевидной тенью к странице, коснулся бумаги и дёрнулся назад, издав короткий, визгливый звук, будто обжёгся.

— Он не любит это, — тихо сказала Вера, не отрывая глаз от текста. — Здесь... слишком много боли. Искренней. Неподдельной. Он писал о желаниях как о живых существах. Что у них есть «сердцевина», «кровь», «скелет». Что наша система уродует их, ломая скелет и высасывая кровь, оставляя только безжизненную сердцевину. Он хотел... лечить их. Как врач. — Она подняла на Артёма взгляд. Её зелёные глаза в полумраке кафе казались почти чёрными. — А теперь он их калечит. Почему?

— Потому что его самого сломали, — сказал Артём. — И теперь он хочет показать всем, как выглядят «вылеченные» желания. В их самом уродливом, самом опасном виде.

Вера закрыла дневник. Морфий успокоился, снова свернувшись тёплым, тяжёлым комком у неё на шее.

— Завтра в десять у меня встреча с вашим начальником. А сейчас, — она встала, сунула блокнот в просторный карман куртки, — я пойду копать. У меня есть пара намёков от моего информатора. По поводу «Салона» и не только.

— Будьте осторожны, — предупредил Артём, тоже вставая. — Он... Кирилл... он не просто преступник. Он фанатик. И он знает систему лучше многих из нас.

— Значит, мы будем непредсказуемы, — она улыбнулась без юмора. — До завтра, Каменев.

Она вышла, оставив его одного с пустыми чашками и тяжёлым ощущением в груди. Артём снова посмотрел в окно. Огни праздника казались теперь не просто чужими, а какими-то бутафорскими, ненастоящими. Он только что заключил сделку с дьяволом в лице журналистки. И пообещал защитить её от других дьяволов — своих же начальников.

Протокол о совместном расследовании был открыт. Теперь оставалось только надеяться, что он не станет протоколом о собственной гибели.

Он зашёл в свой кабинет, маленькую комнатку без окон, заваленную папками. Включил свет. На мониторе замигал значок нового задания. Автоматически, почти не глядя, Артём открыл его. Стандартный запрос на коррекцию: «Желание сотрудника повысить производительность труда отдела». Сопроводительная записка гласила, что отдел бухгалтерии после «неустановленного магического воздействия» три дня подряд работал без перерывов на обед и сон. Люди начинали терять человеческий облик, буквально срастаясь со стульями. Требовалось срочное вмешательство.

Раньше Артём бы тут же погрузился в составление плана нейтрализации, рассчитал бы затраты энергии, запросил бы разрешение у Стаса. Сейчас он просто отправил запрос в очередь, поставив средний приоритет. Пусть этим займутся другие. У него была другая работа.

Он сел за стол, открыл свой собственный, служебный ноутбук, и начал составлять новый документ. Не отчёт. Скорее, досье. На Кирилла Левина. Он свёл воедино всё, что знал: историю со Стасом, данные с камер, обрывки информации из дела Алёны. Потом он подключился к внутренней сети ИИЖ и запустил глубинную сверку. Не по имени — его наверняка уже сто раз вычищали. По паттернам. По методам. По «почерку». Он искал все нестандартные исполнения желаний за последние три года, все случаи с повышенной «эмоциональной ёмкостью» и буквальной материализацией. Система зависла на пятой минуте, выдавая предупреждение о перегрузке.

Пока компьютер ворчал, пытаясь обработать запрос, Артём взял блокнот Кирилла. Осторожно, как сапёр мину, открыл его на первой странице.

Почерк был действительно угловатым, нервным, но удивительно красивым. Не каллиграфическим, а... энергичным. Словно буквы не были написаны чернилами, а выжжены на бумаге желанием.

«

Желание не есть текст. Текст — это гроб, в который мы заключаем живую мысль. Желание — это ребёнок, ещё не научившийся говорить. Он кричит, плачет, смеётся — и всё это есть его язык. Наша ошибка в том, что мы слушаем не ребёнка, а переводчика, который шепчет нам: «Он хочет кушать, он хочет спать, он хочет игрушку». А ребёнок, возможно, просто хочет, чтобы его обняли. Или чтобы мир перестал быть таким громким

«.

Артём оторвался от текста. В этих словах была странная, извращённая правда. Именно так он сам и работал: как переводчик, как системный администратор кричащей вселенной детских капризов. И именно поэтому его работа была безопасной. Потому что необъятый мир был слишком громок, чтобы его можно было вынести.

Он читал дальше, и постепенно абстрактные рассуждения сменялись конкретными случаями. Кирилл описывал свои попытки «лечения». Каждое желание было разобрано как организм: указана «диагностированная травма», «первичная эмоция», «скрытый запрос». Артём, привыкший к сухим кодам и классификациям, с трудом продирался сквозь эту поэтическую диагностику. Но чем дальше, тем больше он начинал видеть за метафорами чёткую, почти математическую логику. Кирилл не просто чувствовал — он

видел

структуру желания, его энергетический скелет, с такой же ясностью, с какой Артём видел схемы в официальных отчётах. Только для Кирилла эта структура была живой, дышащей, и вмешательство в неё было актом хирургии, а не программирования.

И вот, ближе к середине тетради, он наткнулся на запись, датированную последними неделями практики Кирилла. Заголовок: «*Случай 14-Л. Фантомная боль*». История про девочку и её погибшего отца. Описание было ещё более детальным, почти болезненным в своей откровенности. Кирилл писал о «трещине в душе», о «призраке, сотканном из тоски», о своей уверенности, что можно «сшить края раны золотой нитью памяти, а не вырезать по живому».

А потом шли последние, скомканные записи, сделанные уже после провала. Всего несколько строк, написанных дрожащей рукой, чернила местами размазаны.

«

Ошибка. Не золотая нить. Я взял раскалённый лом и прошил её насквозь. Выжег не боль. Выжег способность чувствовать. Осталась пустота. Мёртвая, идеальная, тихая пустота. Они называют это успехом. Они говорят: «Ты устранил аномалию». Они не видят, что аномалия теперь во мне. И она голодна