Чухе Ким – Любовь в конце времён (страница 4)

Что же до Пака, то он думал об одном из коллег по работе – младшем инженере, который предложил ему желтый носок. Молодой человек как-то за обедом поведал товарищам о новой подруге. Парень рассказал, что они с девушкой ехали на монорельсе, и вдруг она показала ему на свою башню, ее квартирка желтым квадратиком светилась где-то посередине. И теперь всякий раз, когда молодой человек проезжал мимо, он глядел на скопление окон, понимая, что за одним из них находится она, и осознание этого приносило ему неимоверное счастье – так он понял, что влюбился. Местожительство человека – сам по себе факт неинтересный, скучный. Если только это не местожительство любимого человека – в таком случае эта информация вдруг становится невероятно важной, мудро рассудил парень. «Сами посудите, – продолжил он, – помните ли вы, где я живу? А ведь я вам, ребята, миллион раз говорил об этом. Когда вы сталкиваетесь со знакомым по университету и чисто из вежливости спрашиваете, в каком районе, каком доме он живет, разве вы запоминаете его адрес? Знаете же, что через день-два уже и не вспомните». Все расхохотались.

Паку было абсолютно безразлично, где жила Чина.

Он посмотрел на нее, все в том же тонком переливающемся серебристом платье, она рассеянно разглядывала раскинувшееся перед ними обширное полотно огней. Ничто, даже стояние бок о бок здесь, на краю, не могло сократить отделявшую их друг от друга дистанцию. Пак подумал, что больше звонить ей не будет, да и она ему больше никогда не позвонит. И навсегда исчезнут они из жизней друг друга.

Домой он вернулся около полуночи. Пак вымыл лицо и принял лекарство – седьмую и восьмую таблетки, последнюю дозу за день. Лекарство спасало его от кашля с кровавыми мокротами, делало его слабым, но сохраняло живым – каждый день, сколько он себя помнил. Пак чувствовал усталость, но все равно не мог заснуть. Он включил телевизор, пробежался по каналам и остановился, когда наткнулся на повторный показ публичных дебатов по случаю празднования Желтого дня.

– Вы отталкиваетесь от предположения, что технологии никак не связаны с нравственностью. Но истинная моральная проблема Био в том, что он лишает нас свободы выбора, – заметил литературовед.

– Какая чушь! Человек может покинуть Био в любой момент, когда захочет. Люди путешествуют повсюду, в том числе за рубеж, – ухмыляясь, сказал философ. – Я сам только что вернулся из поездки, был приглашенным профессором в Университете…

– Тогда вам отлично известно, что только состоятельные люди могут позволить себе путешествия. Как обычный человек может оплатить сбор за возвращение в Био и еще перелет? Ни один обычный человек не покидал Био ни разу за всю свою жизнь.

– У человека всегда есть выбор. Это, конечно, не всегда выбор между А и Б, как в ресторане. Иногда тебе дают что-то одно… но у тебя все равно остается выбор: ты можешь от этого отказаться, – заявил философ. – В этом случае любой, кому по какой-либо причине хочется так сделать, может покинуть Био. Да будет вам известно, что никакой платы за выезд из Био нет, как нет никакого закона, который требует от граждан оставаться в Био. Если вы хотите уехать отсюда, вы в своем праве это сделать, пускай это и не в ваших интересах. Даже умирающий с голоду человек может отказаться от еды. Можно даже отказаться дышать. В каждое мгновение жизни у человека имеется свобода воли и выбора, при каких бы обстоятельствах он ни жил.

– И именно против этого я выступаю. У голодающего человека, которому предлагают еду, нет выбора между выживанием и смертью. Свобода воли существует только тогда, когда мы можем выбирать между жизнеспособными вариантами, – заключил литературовед.

Пак встал с дивана. Он бросился за блокнотом и ручкой, записал следующее:

Нравственность начинается с выбора. Без выбора не бывает добра и зла. Здесь нет свободы. А без свободы нет никакого смысла.

Без свободы не может быть любви.

Закончив, Пак несколько раз перечитал написанное. Ощущение пробуждения к новой сознательности одновременно пугало и воодушевляло его. С одной стороны, он чувствовал огромное облегчение оттого, что наконец-то понял, почему не питал никакого интереса к собственной жизни. Он никогда не мог заинтересоваться тем, чему придавали столько значения другие: деньгами, суевериями, браком, совокуплением, квартирами и всем тем способам, которыми – бессмысленно и обильно – люди плодились в Био, подобно микробам в чаше Петри. С другой стороны, он все еще не мог определиться с тем, что ему стоило предпринять. Уйти? Мог он себе это позволить? Жизнь вне Био была ему совершенно неведома, все, что он знал и умел, касалось исключительно жизни в Био. Но как раз в этом и заключалось его преимущество: он был одним из немногих людей во всем городе, кто знал о служебных выходах, которыми изредка пользовались специалисты бюро, о подземных ходах, которые уходили на сотню километров к востоку, туда, где горная гряда частично преграждала путь песку. Там, в глубочайших долинах, оставались еще отдельные сообщества людей. Не так давно, несколько лет назад, Пак даже читал какую-то статью, где рассказывалось про горстку крестьян, которым удалось вырастить картофель в оврагах между горами и океаном. Никто в Био не помнил об этих людях, поэтому те приобрели призрачные очертания слухов, но в отсутствие иных вестей Пак мог надеяться, что они еще живы.

Возможно, к утру решимости не останется, подведут легкие, и ему придется смириться с покорным следованием правилам Био. К тому же была вероятность, что ему за неповиновение уже уготовано какое-то ужасающее наказание. Но где-то слышались и успокаивали его арпеджио глухого композитора. Здесь и сейчас он мог сделать только одно. С улыбкой Пак прикрыл глаза и стал дожидаться, когда ветер унесет его прочь.

Цвет нового мира

En vérité, ce qui donne à l’objet sa couleur, ce n’est ni ce que l’on nomme la couleur réelle ni la couleur conventionnelle… C’est la vie qui crée les contrastes sans lesquels l’art serait inimaginable et incomplet.

По правде говоря, ни то, что мы называем подлинным цветом, ни традиционные цвета не придают предмету цвет… Именно жизнь порождает контрасты, без которых искусство немыслимо и неполноценно.

Сегодня на Шартрёз день в оттенках голубого и белого. Между парой берез, покрытых мхом и лишайниками, она, сняв походные ботинки и осторожно наступая на чистый сугроб, впервые за три года дотрагивается до снега. Пальцы ног тонут в пудре и соприкасаются с мшистым камнем внизу, она удерживает равновесие, обхватив руками деревья. С гордостью думает, какое большое расстояние преодолела, чтобы оказаться здесь, прикоснуться к корням берез и впитать в себя альпийский снег. На перелет из Нью-Йорка в Лондон ушло шесть часов, до Лиона – еще два часа, полтора часа пришлось проехать автобусом до Гренобля, а потом еще четыре часа ходьбы по слякоти – и вот она видит всю эту красоту. Все – чтобы притронуться к безупречной чистоте, сотворенной небом. Она смеется, сопит. Слезинки убегают из уголков глаз.

Прямо у ее ног расстилается горная гряда Шартрёз, переходящаяся в Веркор справа и в Бельдон слева. Бледное солнце зависло над синими вершинами, увенчанными снегом; ветер скручивает туман в ущелье между горами в завитки, напоминающие воздушное безе. Головокружительная тишина проникает под куртку и покалывает ребра. Почти больно от этого счастья, чувство на полтона светлее одиночества. Она представляет в правой руке воображаемую кисть и начинает зарисовывать небо.

Но на пути вниз от снега быстро не остается и следа, а дорожка оказывается и ухабистой, и кривой; приходится несколько раз останавливаться, чтобы освободиться от комьев грязи, налипающих на ботинки. Говорят, даже по склонам Монблана от тающих ледников течет коричневая жижа. Когда снега не останется и на самом высоком горном пике Европы, куда и сколько часов надо будет лететь на встречу с зимой?

Пока она думает об этом, лис пламенного цвета прыгает с утеса и оказывается прямо на дорожке перед ней. Это удивительно крупный зверь – размером с крепкого хаски и с вдвое более пышным хвостом. Прежде чем она успевает вскрикнуть, лис разворачивается и уносится дальше.

Когда она успокаивается и продолжает путь, за спиной слышится звук, и она думает, что это животное вернулось. Вместо лиса по грязной каменистой дорожке легкомысленно несется бегун-легкоатлет. Она отступает в сторонку, и он благодарит ее кивком, уносясь вперед точно поезд, не остановившийся на промежуточной станции. И тут, потому что только что случилось такое и потому что она ни с кем не разговаривала почти целый день, она кричит ему в затылок:

– J’ai vu un renard là-bas!

Поначалу кажется, что он продолжит себе бежать, но мужчина замедляется и останавливается, тяжело переводя дух. Он будто бы бросает на нее укоризненный взгляд через плечо: ему не хотелось, чтобы его отвлекали.

– Pardon? – хрипло отзывается он.

Она тут же жалеет о своей опрометчивости, но уже вырвавшиеся слова не вернуть.

– Я только что видела лиса. Он сбежал с того утеса, повернулся и исчез в том направлении, – робко продолжает она на французском, подходя к нему.

– Ах да, они здесь живут. Я их тоже иногда вижу.