Чудомир – От дела не отрывать! (страница 6)
Вчера вечером, уже когда стемнело, собирала я белье во дворе, как вдруг: трррр! — что-то посыпалось за два-три дома от нас. Бросила я белье на дрова и бежать туда — и что ты думаешь? У Пены Цанковичиной, у вдовы, с ограды, слева от ворот, вижу — три черепицы свалились. Темно было, я не разглядела хорошенько, с чего бы это так; нарочно сходила туда утром и нашла на том месте три мужских следа — кто-то в резиновой обуви ходил. Спрашиваю ее, что это за грохот был ночью, а она: «Это кот, говорит, госпожа, прыгнул через ограду и сбил черепицу…» Знаю я этого кота, сестрица, — у него дома кошка и двое котят, а сам работает в финансовом управлении, да только не люблю болтать про такое!
А все-таки меня зло берет, что она святой прикидывается, — ни одной службы в церкви не пропустит и глаз на людей не подымает. Про таких наш Грую знаешь что говорит: «Глаза-то долу, а думает про голых!» Верная пословица, хоть и не мне ее говорить! Ищем плохое у соседей, будто у нас самих все как по маслу идет. Такую сноху взяли, сестра Сийка, сохрани тебя господь до девятого колена! Как замуж вышла, все болеет, все ей неможется. Желчь у нее, видишь ли, разливается и желудок очень чувствительный. Вроде все диету соблюдает, а сама на второй день рождества, пока я была в гостях, полпоросенка стрескала! Хорошо, что я по гостям хожу, так хоть люди угощают, а то ведь дома теперь не наешься! Из-за нее ни варенья, сестрица, ни сахару, ни колбасы домашней не осталось! Я было подумала, что коль она сидит на своей диете, так хоть солений трогать не будет, а заглянула в корчагу — только перчика стручочки плавают!
Говорила я нашему Пройко: слушайся меня, сынок, найду тебе подходящую девушку, я ведь их всех знаю и в городе, и во всей округе. Как только не уговаривала! Так нет — понесся в Габрово и аж оттуда ее приволок. Умные люди из Габрова кошки не возьмут, а он жену притащил! Простоват оказался наш Пройко — в отца пошел. Нет чтобы посоветоваться, порасспросить, посмотреть, как люди живут да какое у них обзаведенье, — бросился очертя голову в омут, женился! Сколько раз ему говорила, сходи к попадье или к вам, посмотри, как люди своим домом живут. Вот братец Боню умно поступил, когда на тебе женился. Правда, зубы у тебя редковаты и малость прихрамываешь, да ведь по кухне-то маршировать не к чему! За домом ты следишь неплохо, детишки у тебя прибраны, и у брата Боню каждую субботу чистая рубашка, а у нас-то все поразбросано, грязища, сущая конфузия… Рассказать бы тебе все по порядку, сестра Сийка, да не в моем это характере… Не из тех я!..
— Давай и мы с тобой, Цветко, устроим экскурсию в горы! — сказала как-то раз в субботу мадам Гоца своему мужу. — Весь город, и кривые, и хромые, ходят подышать свежим воздухом и фигуру свою поправить; только мы с тобой отсиживаемся дома и толстеем. С позапрошлого лета все думаем. Тем летом ботинки себе купила, совсем было собрались и опять прособирались!.. Посмотри, на что ты похож, весь жиром заплыл, да и я не лучше! Хватит без толку валяться! Завтра же пойдем! Соглашайся, не то одна уйду с туристами. Сто десять килограмм набралось, больше не хочу. Одна пойду! Слышишь?
— Ладно, ладно, — пробурчал дядюшка Цветко и, повернувшись на другой бок на кушетке, снова захрапел, как мотоцикл.
Мадам Гоца захлопотала, стала собираться в дорогу: послала служанку на базар купить мяса для котлет, сардинок, сосисок, халвы, помидоров, огурцов, перцу; сварила четырнадцать яиц, наполнила жестянку абрикосовым повидлом, не забыла отрезать и полкольца копченой колбасы. Уложив две ковриги хлеба — ржаного для регулирования пищеварения и белого, — она сунула в рюкзак манерку с вином, бутылку коньяка, спиртовку, кофе, коврик, плащ, смену белья, чулки, мыло, зубные щетки, зубочистки, вилки, ножи, две тарелки, вазелин, аспирин, йод и присыпку, и рюкзак растолстел, как сама мадам Гоца. С вечера супруги отужинали рано и легли спать.
Дядюшка Цветко как только лег, сразу заснул и громко захрапел. А мадам Гоца, или Оче, как ласково называл ее муж, в предвкушении прелестей завтрашнего дня заснула не сразу и только минуты три спустя захрапела мерно и звучно, но октавой выше мужа.
Утром, когда служанка разбудила их, дядюшка Цветко вспомнил о том, что его ожидает, вздохнул и пошел в кухню умываться, а тут, увидев устрашающий рюкзак, пошатнулся и еле удержался на ногах. Потом, с видом человека, которого ведут на заклание, он стал напяливать свои довоенные охотничьи бриджи, но они оказались настолько узкими, что не застегивались под коленом, и их пришлось скрепить английскими булавками. Надев старый пиджак, нахлобучив изъеденную молью фуражку, он перевел дух и уселся на тахту в ожидании новых приказаний.
Мадам Оче решила было отправиться в путь без пояса, но, помаршировав в ночной рубашке по двору и убедившись, что живот ее движется не в такт шагам, а забегает вперед, вернулась в спальню и затянулась поясом. После этого она добавила в рюкзак немного ветчины и два лимона, перекинула через плечо туристские ботинки, чтоб обуть их при выходе из города, с помощью служанки взвалила на мужа рюкзак, перекрестилась, расцеловала котенка, и супруги тронулись в путь.
Даже солнце, чтобы не проглядеть похода столь знаменитых туристов, в то утро встало пораньше. Но дядюшка Цветко, согнувшись в три погибели под тяжестью рюкзака, не видел солнца. Он почувствовал его только на краю города, когда стало припекать затылок. Тогда он повернул фуражку козырьком назад и, еще более сердито засопев, зашагал дальше. Мадам Оче, довольная, веселая, переобулась под придорожным орехом и бодро двинулась вперед, мурлыча под нос:
— Вздымайтесь, горы, в не-бе-са… Вздымай-тесь, горы, в не-е-бе-са!
— Вот как! Вздымайтесь! Пусть себе вздымаются… А я… эдак вот… по ровному едва-едва… Ладно, пусть вздымаются, — посмотрим, чем это кончится! — ворчал придавленный грузом супруг, топая, как слон, по пыльному шоссе.
— Ты разве устал? Впрочем, и я немного утомилась, но мне так легко, легко… Кажется, и за горы ушла бы.
— Еще бы! Тебе-то легко! Ты ведь себя только несешь… эдак вот!..
Но на втором километре мадам Оче, уже начавшая задыхаться, вдруг воскликнула:
— Ой-ой-ой, Цветко, у меня бретелька порвалась!
— Была бы голова цела! — сердито отозвался дядюшка Цветко.
— Ай-ай-ай! Комбинация сползает!
— Пусть сползает! Никуда не денется!
— Ой, не могу больше! Остановись, поправить надо!
— Остановись, остановись, а как остановимся… эдак вот… потом не заставишь меня стронуться с места!
Еще через километр в ушах дядюшки Цветко зазвенели электрические звонки, а у мадам Оче язык присох к нёбу, и ей уже стало не до лихого марша туристов. Попыталась она было вздохнуть поглубже — дух перевести, но тут что-то треснуло, она схватилась обеими руками за бока и остановилась.
— Ой-ой-ой, боже мой, пояс расстегнулся! Что-то трещит.
— У меня кости трещат, и то я молчу. Иди! Иди, а то горы не ждут — вздымаются в небеса… эдак вот! Иди!
— Ну и пусть вздымаются, если хотят! Очень нужны мне эти горы! Будто без них не обойтись! Подумаешь — горы! Одни камни!
— И я так говорил, а ты заладила свое!..
— Зачем нам так далеко забираться, Цветко! Посмотри, какая там в поле природа! Какие зеленые ветлы, какая поэзия!
— И родничок… э… эдак вот, и родничок там есть.
— Родничок? Боже мой, так чего же мы медлим? Идем туда, посидим, отдохнем, перекусим! Дались нам эти горы! Чего доброго, дождь пойдет или град. О-ох, поторапливайся, Цветко, а то у меня петля спустилась на чулке! Идем! Не могу больше!
Дядюшка Цветко вздохнул с облегчением, попытался насмешливо улыбнуться, поправил рюкзак, и наши туристы свернули с шоссе и пошли влево, по бугристой, извилистой меже.
Мадам Оче упала всего на два раза больше, чем муж, и на платье ее появился сверхмодный разрез сзади. Уцепившись за рюкзак мужа, который сам едва держался на ногах и бессмысленно таращил глаза, она со страшным пыхтеньем еле плелась из последних сил. Шлепнувшись еще раз на землю при попытке, взявшись за руки, перескочить канаву, супруги прибыли наконец в обетованный оазис. Расстелили коврик, плащ, пиджак, и мадам Оче, как тюк сукна, плюхнулась на подстилку.
Склонившись над рюкзаком, дядюшка Цветко ворчал себе под нос:
— Вот тебе и горы в небесах… эдак вот!
— О-ох, сердце! Ох, душно мне! Душа вон просится! Коньяку! Коньячку!
Дядюшка Цветко налил ей рюмку. Супруга разом опрокинула ее, причмокнула и зажмурила глаза.
— На, выпей еще рюмку! Он помогает. Очень помогает.
— А ты почему не попробуешь? Выпей и ты!
— Ты на меня не смотри, я… эдак вот — прямо из бутылки хвачу.
Опорожнив вторую рюмку, мадам Оче положила голову на жесткий рюкзак, снова закрыла глаза и захрапела жалобно и протяжно. Дядюшка Цветко, отхлебнув несколько раз из бутылки, примостился рядом с женой и, взяв октавой ниже, загудел во все горло, да так громко, что лягушки в ужасе попрыгали в воду. Умолкли испуганные птички, спрятались в своих норках жуки и ящерицы.
Лишь один старый паук, который опустился с ветки как раз над разинутым ртом мадам Оче, легко и беззаботно раскачивался на своей паутинке, колеблемой струей воздуха.
Паук, очевидно, был глухой.
Пунты есть у Станчо Барабанщика — ничего не скажешь. Такая у него, значит, служба, и исполняет он ее точь-в-точь. Зато через год и три месяца с небольшим уйдет на покой, будет дышать чистым воздухом в кофейне Генчоолу, перебирать четки, толковать о политике, а подойдет конец месяца — трак! — и в верхнем кармане новой жилетки семьсот тридцать пять левов пенсийки. Пусть берет, пусть получает! Я ему вовсе не завидую. Дай бог каждому! Не крадет он их, а заработал трудом и верной службой. Полагается ему по закону.