Чон Ючжон – Семилетняя ночь (страница 51)

Когда я очнулся, то увидел, что лежу в медпункте. Медсестра сказала, что у меня был приступ. Глаза закатились, и я потерял сознание, прикусив язык. Классная мучительница испугалась и на руках отнесла меня в медпункт. Все подумали, что у меня эпилепсия. В обеденный перерыв она пришла и сказала, что я могу уйти пораньше, потому что в Сеул приехали мои родители и мне надо сходить с ними в больницу.

Я быстро прибежал домой. Когда я открыл дверь квартиры, то увидел ужасную сцену. Сучка, бросив тело кошки у ног моей матери и отца, громко рассказывала, что я натворил. Сказала, что мой двоюродный брат, проснувшись, видел, как я выходил из комнаты. Когда я вышел из квартиры, он совсем проснулся от звука захлопывающейся двери. Через некоторое время я вернулся и заснул, он тоже уснул. Утром сучка, услышав его рассказ, подумала, что исчезновение кошки связано со мной. Она пошла поискать за домом. Там она увидела погибшее животное, лежавшее на клумбе.

Папа спросил меня, правда ли всё это. Я ответил, что нет. А мама сказала, что вряд ли тетя врёт, значит, я к этому причастен. И сказала, что это я что-то сделал с кошкой, поэтому она и погибла. Как она могла такое сказать своему сыну? От обиды у меня потекли слёзы. Изо рта, словно вода из разрушенной дамбы, полились слова. Я сказал, что тётя трижды лишала меня еды за то, что я дрался с двоюродным братом. Я был очень голоден и мне было грустно, я очень скучал по папе и не мог заснуть, поэтому я вышел в коридор, чтобы не разбудить брата. Я плакал, глядя на небо, пока глаза не опухли от слёз. Когда я пошёл в школу снова голодным, классная руководительница ни за что выгнала меня из класса.

У слов есть магическая сила. Когда я рассказывал печальную историю, мне и в самом деле стало очень грустно. Закончив свой рассказ, я почувствовал, что силы покидают меня. Было такое ощущение, что я сейчас рухну, поэтому я решил поэкспериментировать. Я сымитировал приступ, который случился со мной в школе. Эффект был ошеломляющим. Получилось так правдоподобно, что меня даже увезли в больницу, там взяли анализы, сделали уколы и другие процедуры.

В тот же день я вернулся в мою деревню Серён. Папа избил маму за то, что она отправила сына из дома в столицу и сделала из него больного. За то, что она не поверила словам сына, а встала на сторону своей старшей сестры. Это был первый случай, когда папа поднял на маму руку. С тех пор стало возникать много поводов её наказывать. Вплоть до того момента, когда она умерла от рака груди спустя несколько лет. Бедняжка. Я только на её похоронах узнал, что в семье маминой старшей сестры меня называют «актер О».

Я сложил письмо и убрал его обратно в конверт. Из писем, которые я начал читать на рассвете, теперь осталось только два непрочитанных. Я их прочитал не потому, что изначально хотел их прочитать, а чтобы заглушить голос отца. Цель была достигнута, значит, выбор был правильным. Если голос отца был средним по силе, вроде шарика в пинг-понге, когда его отбивают через сетку, то голос О Ёнчжэ, который в письме передавала Мун Хаён, звучал сокрушительно, как решающий победный удар.

В течение двух месяцев пришло семь писем, похожих по воздействию на ураган. Вопросы Сынхвана были разными, а ответы О Ёнчжэ, написанные Мун Хаён, – очень откровенными. Они касались свиданий до свадьбы, самой свадьбы, страсти, отношения к жене и дочери, повседневной жизни и даже сексуальных предпочтений. О Ёнчжэ, каким он представал в письмах, был очень похож на настоящего, можно было даже подумать, что всё это действительно написал сам О Ёнчжэ. Меня больше всего удивила сила воображения О Ёнчжэ. Перед тем как подать на развод, Мун Хаён дважды убегала с дочерью от мужа. Не проходило и двух дней, как её ловили. О Ёнчжэ сидел за столом, представлял себя на месте Мун Хаён и думал, куда бы она могла податься. Этот его метод отслеживания убежавших был очень скрупулёзным и точным, отчего мурашки бежали по коже. Он с гордостью рассказывал об этом и получал что-то вроде морального оргазма.

Я положил письма на пол и прислушался. Однако голоса отца больше не было слышно. Он не появлялся десять минут, двадцать, тридцать. Значит, О Ёнчжэ хорошо заткнул ему рот. Если что-то шумело, то только мой желудок. Там сильно бурлило, меня тошнило, и я чувствовал изжогу. Я вспомнил тот день зимой прошлого года, когда я в течение двух часов стоял у двери магазина, чтобы получить зарплату. Сейчас симптомы очень напоминали те, что были тогда. Я подумал, что на этот раз мне понадобится еда в таком количестве, которым можно накормить целое стадо коров, хотя и в прошлом году съеденной мною еды хватило бы, чтобы утолить голод у всех бездомных на Сеульском вокзале. В холодильнике были два яйца, открытые консервы с тунцом и бутылка воды. Магазин находился за тридцать ли, но я всё равно решил туда съездить. Если хочешь есть, значит, надо есть.

Когда я выкатил из-за дома во двор велосипед, у ворот стоял почтальон.

«Здесь проживает Чхве Совон?»

У меня сердце ушло в пятки. Со вчерашнего дня так много корреспонденции для меня.

«Это я».

Почтальон отдал мне телеграмму. Она была отправлена из сеульской тюрьмы.

Пока я стоял в растерянности, почтальон уже уехал. На телеграмму падал снег. Небо было серым. Воздух был по-весеннему теплым. Я затащил велосипед обратно на задний двор. Я очень не хотел читать телеграмму и искал для этого повод, но у меня не нашлось ни одной отговорки. Я вернулся в комнату и сел за стол. Мне было так страшно от адреса «Сеульская тюрьма». Спустя полчаса я открыл телеграмму.

Сообщаем о приведении в исполнение смертного приговора Чхве Хёнсу в 9:00 27.12…

Телеграмма расплылась перед глазами. Кажется, там было ещё что-то написано. Но я не мог ничего увидеть. Я почувствовал под языком тёплую слюну. Держа в руке телеграмму, я по полу на коленях подполз к холодильнику. Достал оттуда бутылку воды и выпил. Было такое ощущение, будто я влил в себя расплавленную сталь, бурлящую в доменной печи. Вдруг я не смог ни сидеть, ни стоять. Когда садился, живот горел так, что я вскрикивал. Когда пытался встать, ноги дрожали, казалось, я сейчас упаду. Поэтому я с трудом прислонился к стене и попытался дочитать текст до конца.

Члены семьи… после 9:00 28-го числа… просим забрать тело…

Телеграмма постоянно выпадала из рук. Несколько раз я поднимал её, и она снова выскальзывала. Всё плыло перед глазами, а потом я вообще перестал что-либо видеть. Даже ничего не слышал. Весь мир и все звуки одновременно исчезли. Во мраке и в полной тишине я пытался вспомнить, что же я только что прочитал. Память вернула мне голос, который недавно отогнал прочь О Ёнчжэ.

Если бы я всё время был рядом с моим Совоном, наверняка я бы не заметил такой магический прыжок во времени.

Голос говорил мне изнутри: «Он умер, как было предопределено. Что ты так переживаешь из-за этого?»

Я почувствовал тогда за него большую гордость и решил обязательно рассказать об этом Совону, когда он станет мужчиной.

Как он умер? Может быть, его повесили, как в моём сне? Что он чувствовал перед смертью? Может быть, ему было страшно? Может быть, он почувствовал страх девочки, погибшей от его рук? Может быть, он дрожал? Может быть, он сожалел? Может быть, ему было печально? Или он спокойно принял смерть? Знал ли он, что много дней и много мгновений умирал от рук своего сына? Какими были его последние слова?

Ты умолял о спасении? Ты просил о прощении? Надеюсь, что ты меня не звал.

«Совон!»

Всё-таки зов папы вернулся. Этот голос словно поджёг мои кости в самых их основаниях. Я достал гидрокостюм и надел его. Затем взял снаряжение для дайвинга. Я напрочь проигнорировал предостережение Сынхвана: нельзя погружаться без напарника. Мне нужно было срочно потушить огонь.

Хозяина гостиницы не было дома. Я открыл дверь его комнаты и пошарил рукой наверху телевизора. Найдя связку ключей, я без колебаний взял её.

На море хлопьями падал снег. Ветер был тихим, волны ниже и спокойнее, чем обычно. Я спустился у маяка и поплыл на лодке. Миновав скалу, я прибавил скорости. Из-за снега видимость была плохой, но я не обращал на это внимания. Я даже не обратил внимания на водоворот, который образовался около каменного острова из-за сильного течения. Кажется, что пламя, бушующее в моём теле, совсем вывело из строя инстинкт самосохранения.

Лодка приплыла к западному пику. Я пришвартовался и сразу же погрузился в воду. Добравшись до кромки обрыва, я устремился вниз вдоль отвесной стены. Я начал падать, и одновременно мощное течение подхватило меня. Оно было раз в двадцать сильнее, чем обычно. Это было падающее течение. То, которое убило дайвера с камерой. Моё дыхание стало прерывистым, все мысли вылетели из головы. Водяной столб, словно водопад, с огромной силой бросил меня в сторону дна.

Я не предпринимал никаких мер. Не поддувал жилет, не искал нависающее козырьком место на стене обрыва, где можно было спрятаться, и не проверял глубиномер. Сама смерть меня схватила, и не было никакой воли ей сопротивляться. Меня уносил вниз водяной столб, а я бездействовал. Я совсем не хотел дышать в регулятор.

В какой-то момент показалось, что сила потока начала уменьшаться. На плечи больше ничего не давило. Словно кто-то нажал на тормоз, и моё падение остановилось. Водяной столб над моей головой поднялся вверх и растворился.