Чон Ючжон – Хороший сын, или Происхождение видов (страница 36)
— Подтвердилось, — второй вернулся к нам и передал документ первому. Получив мой паспорт, он еще раз посмотрел на него с обеих сторон и вернул мне обратно.
— Тогда сколько в вашей семье…
— Нас трое: я, мой старший брат и мама.
— Других жильцов нет?
Я подтвердил. Словно неожиданно вспомнив, первый полицейский спросил:
— Да, а с какого времени вы находитесь дома?
— Со вчерашнего дня.
— Тогда почему вы не ответили на телефонный звонок?
— Телефонный звонок? — переспросил я и вспомнил, что недавно звонил телефон.
Похоже, тот звонок с незнакомого номера, который я проигнорировал, был из полиции. Наверно, они позвонили перед выездом. Та ненастоящая Ким Чивон, заявившая по телефону в полицию, видимо, дала им наш домашний номер. В этот момент галочка под подбородком у тети выросла до размера богомола.
— Я не слышал звонка. Может быть, я был в туалете.
Первый полицейский кивнул и протянул мне свою визитку. Я взял ее. Он работал в полицейском участке Кундо.
— Когда ваша мама вернется, попросите ее сразу связаться с нами. Если окажется, что она сама сделала ложное заявление, возможно, ей придется приехать к нам.
Стоя у входа в гостиную, я смотрел, как они закрыли за собой дверь и ушли. Как только зашумел лифт, я побежал на веранду, открыл окно и посмотрел вниз. Там в тумане мигал сигнал полицейской машины, больше никаких машин не было. Через некоторое время она исчезла у задних ворот.
Я еще раз вспомнил тетю. И дня не прошло с тех пор, как мы разговаривали по телефону. Она слишком поторопилась. Вряд ли она не знала, что за ложное заявление ей грозит административная ответственность, но несмотря на это, она все равно отправила к нам домой полицейских, значит, на то у нее была веская причина. Таких причин могло быть несколько:
Она что-то знает или у нее есть основания что-то подозревать.
Она хочет проверить: на самом ли деле случилось то, что она знает. Однако самой ей приехать страшно.
Отправив полицейских, она хотела узнать, что происходит дома.
Из всех способов отправить к нам полицейских тетя, видимо, выбрала самый быстрый — заявление о взломе. Реши она сообщить о пропаже человека, ей бы пришлось назвать свое имя. Кроме того, заявление бы не приняли, потому что с момента исчезновения мамы не прошло и суток.
Я снова прокрутил в голове момент перед уходом Хэчжина. Человеком на другом конце провода, с которым он разговаривал за закрытой дверью, точно была тетя. О чем же она разговаривала с Хэчжином? О маме? Обо мне?
Не спросив самого Хэчжина, узнать это было невозможно. Однако я догадывался, что волновало тетю. Раз она отправила к нам полицейских, значит, она беспокоилась о местонахождении мамы. А ее звонок Хэчжину был связан с чем-то еще, с чем-то, имеющим отношение ко мне. Если я выясню, что это, то узнаю, почему тетя так странно себя ведет.
Я вернулся в свою комнату и сел за стол. Достал тетрадь, перелистал страницы и нашел 2015 год. За этот год было всего две записи. То же самое за 2014, 2013, 2012-й и далее — две-три записи, не больше.
Он сказал, что хочет поступить в юридическую школу. Он восстановился в школе. Он стал проходить альтернативную службу. Он взял академический отпуск. Он, как и намеревался, поступил на юридический факультет. Он… он… он…
Он — это я. Про Хэчжина, которого она так любила, не было ни строчки. О старшем брате Юмине, по которому она так скучала, тоже ничего. Не говоря уже об отце. Очевидно, что главным героем, по неизвестной мне причине, был только я. Но ничего особенного в этих записях не было. В основном, они были однострочными. Изредка встречались длинные записи, но я и сам прекрасно помнил события, которые в них описывались. Только дойдя до последних чисел апреля 2006 года, мне впервые встретилось что-то неизвестное, о чем я не помнил или не знал.
20 апреля. Четверг.
Целыми днями глаза ребенка умоляют меня: отправь меня в бассейн. Сколько в этом мире найдется мам, которым под силу игнорировать такой взгляд своего ребенка? Поэтому я только что позвонила Хэвон и спросила: нельзя ли ему заниматься плаванием и дальше. Но получила ответ, который знала наперед.
«Нельзя, иначе тот случай снова повторится».
Знаю, я тоже это знаю. Как я могу не знать своего сына? Я просто спросила: нельзя ли ему прекратить прием лекарства? Хэвон предупредила меня не забывать следующее: самое важное в жизни Ючжина — не стать чемпионом по плаванию, а жить, не нанося вред другим.
Я должна была это принять. Ведь именно в этом состоял смысл моей жизни, именно это была цель лечения Хэвон. Сделать так, чтобы он жил как обычные люди — безобидно и безопасно.
Я был в шоке. Казалось, будто меня сильно ударили по лицу. Указательным пальцем я водил по строчкам и внимательно перечитал все сначала, думая, что понял что-то не так.
В конце апреля 2006 года я перестал заниматься плаванием. Именно в это время я сам пошел к тете, чтобы та уговорила маму разрешить мне плавать. Как она тогда себя повела? На ее губах играла доброжелательная улыбка, но глазами она всячески пыталась разгадать мои намерения. Хоть я и понимал это, я открылся перед ней, потому что мне очень нужна была ее помощь. Когда она не пошла мне навстречу, мой мир рухнул. Несмотря на это, я не обиделся на тетю. Я тогда просто решил больше ей не верить.
Я и представить себе не мог, что вся ситуация с мамой и тетей была ровно обратной. Даже сейчас, когда я все узнал, мне все же не верилось. Мама хотела разрешить мне не пить лекарство и продолжать плавать, а тетя, достав желтую карточку, запретила маме это делать. Самое важное решение в моей жизни приняла не мама, а тетя, которая меня не родила и не растила, которая меня вообще не любила.
Я вспомнил тот день, когда мое членство в клубе было аннулировано. Вспомнил, как был раздавлен, когда смотрел на свои вещи, горевшие в огне. Все живо встало перед глазами: гнев, охвативший пламенем мое сердце, плач, комом застрявший в горле. Я вспомнил Хэчжина, который стоял у двери на крышу и сильно переживал, словно во всем был виноват именно он. А мама даже не поднялась наверх. Когда я вернулся в гостиную, она только безразлично спросила: «Потушил огонь?» Но оказалось, что это тетя заставила меня отказаться от плавания.
Я с трудом подавил ярость, разгоравшуюся во мне. Я изо всех сил старался сохранить обычное рациональное поведение. Пытался найти истину в запутанных словах. «Жить безобидно и безопасно» означало «жить без припадков»? Именно это она имела в виду?
Нет. Как ни крути, не это. Конечно, и в том, и в другом случае необходимо было принимать лекарство, но больше никакой причинно-следственной связи я не нашел. Вряд ли предотвращение припадка гарантирует, что человек станет безвредным и обычным. Если бы это было так, тогда многие в этом мире должны были быть безвредными, однако же мир не таков.
Эти слова надо было понимать по-другому.
Спрашивать, возможно ли это с медицинской точки зрения, — не было смысла. Нужно было обдумать: почему мне давали такое лекарство? Однако первым делом необходимо было проверить, от чего мне его прописали. От припадка, как я считал до сих пор? Или ради смысла жизни мамы? Или для эффективности лечения тети?
Я открыл мобильный и зашел в интернет. В поисковой строке напечатал «Ремотрол». Появилась информация, которую я уже и так знал — средство для лечения эпилепсии, маниакальной депрессии, поведенческих расстройств. Я никогда не слышал, чтобы у меня была маниакальная депрессия или поведенческие расстройства. А что касается эпилепсии, то да, у меня были ее симптомы — всего-то пару раз случился припадок. Но было кое-что, способное развеять это несоответствие — в инструкции под словами «с осторожностью».
Бывают случаи, когда после продолжительного применения лекарства в случае резкого прекращения его приема, наблюдаются припадки, запускаемые в височной доле мозга.
Какой же припадок был у меня? Тот, который подавляло лекарство и который возвращался после прекращения его приема? Или тот, который случался в качестве побочного эффекта из-за того, что я не принимал лекарство? Чтобы ответить на этот вопрос, я должен был читать записи дальше. Нельзя пропустить ни одного предложения. Упоминание о лекарстве я нашел в записях 2002 года.
11 апреля. Четверг.
На прошлой неделе он был почти на грани смерти. Мне кажется, побочные эффекты от лекарства достигли максимума. Головная боль, шум в ушах, слабость. С этими тремя беспощадными симптомами он вчера участвовал в соревнованиях. В результате не вошел в число призеров, от медали его отделяло 0,45 секунды. Мне до сих пор живо вспоминается его лицо, когда он коснулся бортика на финише и посмотрел на табло — глаза разъяренного зверя, резко приподнятый подбородок, словно он готов напасть. Все тело посинело, прямо не человек, а ледяной столб.
Он всю ночь не мог заснуть. Заперев дверь, он стонал, словно у него вырвали здоровые зубы. Он был так разгневан, что успокоить его было невозможно, да он и не дал мне этого сделать. Наверно, злился на то, что должен принимать лекарство, злился на меня, ведь принимать его заставляла я.