Чинуа Ачебе – Стрела бога (страница 20)
— Ты что — сумасшедший? Как можно бросаться на белого человека? — возопил Мозес Уначукву в крайнем изумлении. — Недаром говорят, что в доме твоего отца у всех с головой не в порядке.
— Что ты хочешь этим сказать? — спросил односельчанин Обики, почувствовавший в заявлении Уначукву отголосок вражды между Умуачалой и Умуннеорой.
В толпе зрителей, которые до сих пор наблюдали происходящее молча, вспыхнула перебранка, и вскоре со всех сторон посыпались громкие угрозы, а кто-то уже размахивал перед чьим-то носом пальцем. Ведь продолжить старую ссору намного проще, чем осмыслить новый, небывалый доселе инцидент.
— А ну, замолчите, обезьяны черномазые, и живо беритесь за работу! — Голос у мистера Райта был скрипучий, но зычный. Между спорящими сразу же установилось перемирие. Повернувшись к Уначукву, он проговорил:
— Скажи им, что я больше не потерплю никакой расхлябанности. — Уначукву перевел. — Скажи им, что эта чертова работа должна быть закончена к июню.
— Белый начальник говорит, что, если вы не кончите эту работу вовремя, вы еще узнаете, что он за человек.
— И чтобы у меня без опозданий!
— Не понимай.
— Что «не понимай»? Я же ясным, простым английским языком говорю, что не потерплю больше опозданий.
— Ага. Он говорит, чтобы вы усердно работали и больше не драли глотки.
— Я хочу, чтобы белый человек ответил мне на один вопрос, — вылез Нвеке Акпака.
— В чем дело?
Уначукву поколебался, почесал голову и перевел:
— Та парень хочет задать хозяин вопрос.
— Никаких вопросов.
— Слушаюсь, сэр. — Он повернулся к Нвеке. — Белый человек сказал, что он пришел сюда утром из своего дома не для того, чтобы отвечать на твои вопросы.
Толпа зароптала. Райт рявкнул, что, если они тотчас же не примутся за работу, он займется ими серьезно. Эти слова можно было не переводить, все было и так понятно.
Мачете снова застучали о корни, а те, что орудовали мотыгой, опять согнули спины. Но, продолжая работать, они условились провести собрание.
Ничего путного из этой затеи не вышло. Сразу же разгорелись споры о том, должен ли присутствовать на собрании Мозес Уначукву. Многие — в основном жители Умуачалы — не видели оснований допускать к участию в своих обсуждениях человека, принадлежащего к иной возрастной группе. Другие же доказывали, что было бы просто глупо отстранять от участия в нем единственного сородича, знакомого с обычаями белых людей. Тут слово взял Офоэду и, ко всеобщему удивлению, присоединился к тем, кто был за то, чтобы Мозес остался.
— Но я выступаю за это по совсем иной причине, — добавил он. — Я хочу, чтобы он перед всеми нами повторил, что он сказал в присутствии белого человека о семье Обики. Я также хочу, чтобы он перед лицом всех нас сказал, правда ли, что он подстрекал белого человека ударить хлыстом нашего товарища. После того как он ответит на наши вопросы, пусть убирается. Вы спросите меня, почему он должен уйти? Я скажу почему. Это собрание возрастной группы Отакагу. Он же принадлежит к группе Акаканма. И позвольте мне напомнить всем вам, и особенно тем, кто сейчас шумит и перебивает меня, что он к тому же исповедует религию белого человека. Но об этом я сейчас говорить не стану. Я хочу сказать лишь одно: пусть Уначукву ответит на мои вопросы, а потом может катиться и забирать с собой все свои познания обычаев белых людей. Все мы слыхали о том, как он приобрел эти познания. Мы слыхали, что, покинув Умуаро, он пошел стряпать, точно женщина, на кухне у белого человека и вылизывать его тарелки…
Окончания речи Офоэду не было слышно в поднявшемся гомоне. Многие утверждали, что Офоэду по своему обыкновению треплет языком; слова сами так и лезут у него изо рта, а он их даже не откусывает. Другие доказывали, что он говорит дело. Как бы то ни было, прошло немало времени, прежде чем снова установилось спокойствие. Мозес Уначукву что-то кричал, но никто его не слышал, покуда гомон не утих. К этому моменту его голос охрип.
— Если вы хотите, чтобы я ушел, я уйду немедленно.
— Не уходи!
— Мы разрешаем тебе остаться!
— Но если я уйду, то не из-за тявканья этого бешеного пса. Если бы на свете еще сохранился стыд, вы бы не допустили, чтобы этот зверь лесной, который не смог устроить своему отцу вторые похороны, вставал тут перед вами и изрыгал из своей пасти дерьмо…
— Хватит!
— Не затем мы пришли сюда, чтобы оскорблять друг друга!
После того как обсуждение возобновилось, кто-то предложил пойти к старейшинам Умуаро и заявить им, что они больше не станут работать на строительстве дороги белого человека. Но по мере того как один оратор за другим раскрывали последствия такого шага, предложение это теряло поддержку. Мозес сказал, что в ответ белый человек бросил бы всех их вожаков в тюрьму, находящуюся в Окпери.
— Все вы знаете, какая у нас дружба с окперийцами. Неужели вы думаете, что кому-нибудь из умуарцев, попади они в тамошнюю тюрьму, удалось бы выйти оттуда живым? Но не говоря уже об этом, разве вы забыли, что наступил месяц посадочных работ? Вы что же, хотите выращивать урожай этого года за тюремными стенами в стране, с которой враждуют ваши отцы? Я обращаюсь к вам как старший брат. Я странствовал в краю Олу и странствовал в краю Игбо и могу прямо вам сказать: от белого человека спасения нет. Он явился — и всё. Когда у ваших дверей стучится беда, а вы говорите ей, что в доме нет места, куда бы ее усадить, она отвечает: «Не беспокойся, я пришла со своей скамейкой». Таков же и белый человек. В ту пору, когда все вы по малолетству не носили повязку на бедрах, я собственными глазами видел, как расправился белый человек с Абаме. Вот тогда-то я и понял, что спасения нет. Подобно тому как свет дня прогоняет ночную тьму, белый человек изгонит все наши обычаи. Я знаю, что мои слова пролетают сейчас мимо ваших ушей, но так будет. Могущество белого человека происходит от истинного Бога — оно опаляет, как пламя. Об этом Боге мы и проповедуем каждый восьмой день…
Тут противники Уначукву стали выкрикивать, что это собрание их возрастной группы и что они не собираются жевать вместе с ним семя глупости, которую он называет своей новой верой.
— Мы толкуем о дороге белого человека! — крикнул кто-то громче других.
— Да, мы толкуем о дороге белого человека. Но ведь когда рушатся стены и крыша дома, потолок не остается на прежнем месте. Белый человек, новая религия, солдаты, новая дорога — все это составляет одно целое. Белый человек имеет и ружье, и мачете, и лук, а во рту носит огонь. Он сражается разным оружием.
— Наше незнание велико, оно больше нас самих, — начал Нвеке Акпака, взявший слово следом. — Те, кто требует, чтобы Уначукву ушел, забывают о том, что никто из нас ни слова не может сказать на языке белого человека. Мы должны прислушаться к его советам. Если мы пойдем к нашим старейшинам и скажем, что больше не будем работать на строительстве дороги белого человека, то чего мы добьемся? Что наши отцы возьмут мотыги и мачете и пойдут работать вместо нас, в то время как мы будем сидеть дома? Мне известно, что многие из нас желают сразиться с белым человеком. Но только глупец пойдет охотиться на леопарда с голыми руками. Белый человек подобен горячей похлебке, и браться за него надо осторожно, медленно, с краев миски. Умуаро стояло здесь до того, как сюда явился из своей страны белый человек искать встречи с нами. Мы не звали его в гости; он нам не родственник и не свойственник. Мы не крали у него ни козу, ни курицу; мы не отнимали у него ни его землю, ни его жену. Мы не причинили ему никакого зла. И все же он пришел и обходится с нами несправедливо. Наш жезл
Акпака умел говорить убедительно, и после его выступления желающих взять слово не оказалось. Тогда собрание приняло единственное свое решение: возрастная группа Отакагу просит Уначукву узнать, выбрав для этого подходящий момент, когда к белому человеку можно будет обратиться без опаски, почему он не дает им никаких денег за то, что они работают на строительстве его дороги.