Чесли Салленбергер – Чудо на Гудзоне (страница 52)
Когда Кейт сдавала экзамен по вождению, мы с Лорри оставались в зоне ожидания департамента. Эти двадцать пять минут показались нам очень долгими, а потом она вернулась с широкой улыбкой на лице. Она сдала!
Я не мог не спросить ее:
– Ну как, трудно было? Ты боялась, что не сдашь?
Ее ответ:
– Я знала, что справлюсь.
Вот что Кейт имела в виду: она ощущала уверенность, потому что прошла всю предварительную подготовку. Она трудилась, училась и практиковалась.
Когда Кейт это сказала, она напомнила мне о том, что чувствовал я сам, когда разрушились двигатели рейса 1549. На самом деле она использовала те же самые слова, которые использовал я, когда Кэти Курик спросила меня, ощущал ли я уверенность, снижаясь к водам Гудзона. Кейт не помнила, что я произнес в телеинтервью именно эти слова. Она просто была так же уверена в своей подготовке.
Кейт всегда видела мир черно-белым. Или да, или нет. Это есть – или этого нет. Лорри говорит, что в этом отношении Кейт похожа на меня. Она всегда была очень сдержанна в эмоциях и рассудочна. Я понимаю эту ее черту, и, несмотря на все наше сходство, нам не всегда бывает легко нащупать эмоциональный контакт.
Уже пару лет растущая независимость Кейт дается мне нелегко. Став подростком, она с меньшей охотой откровенничает со мной. Она по-прежнему в случае чего обращается к Лорри, но иногда я чувствую себя аутсайдером. Ее «стариком».
Рейс 1549 немного изменил эту ситуацию. Она теперь с большей готовностью показывает свою привязанность физическими проявлениями. Любовь между нами часто остается невысказанной, но мы оба остро ощущаем нашу связь.
В отличие от Кейт 14-летняя Келли всегда была очень чувствительной и пылкой натурой. Еще малышкой Келли любила обниматься с нами – Лорри называла ее «наша зайка-обнимайка», – и это было просто великолепно. Она также чаще плакала, когда я уходил в рейсы на несколько дней подряд. Когда ей было три или четыре года и она видела, что я надеваю форму, у нее на глаза наворачивались слезы.
Келли от природы всегда была склонна к состраданию. Если в школе появляется новая девочка или ребенок-инвалид, она первая готова договориться вместе поиграть или предложит: «Почему бы тебе не сесть за обедом рядом с нами?» Келли всегда ощущает потребность действенно поддерживать таких детей, и это может быть для нее эмоциональным бременем.
Учитывая, как глубоко она все чувствует, она уязвима для язвительных слов. Она избегает грубоватых разговоров, обычных среди подростков. Тщательно выбирает слова. Даже негативное замечание старается облечь в мягкую форму. Она не хочет ранить чувства людей.
Помню, когда Келли в третьем или четвертом классе приходила домой из школы и мы с Лорри спрашивали ее, как дела, она неизменно рассказывала нам о каком-нибудь однокласснике, у которого выдался трудный день в школе. Она чувствовала, когда другому плохо, и ощущала потребность помочь.
С первого же дня после рейса 1549 Келли в полной мере прочувствовала это происшествие. Стоило Лорри рассказать ей о случившемся, как она ударилась в слезы, хотя и знала уже, что со мной все в порядке. Ее чувства отчасти вырастали из мысли о том, что моя жизнь подверглась риску. Но я также думаю, что она глубоко ощутила, какой ценой мне дался этот опыт, и ее душа сопереживала мне. Слышать все подробности этого дня ей было тяжко.
История с рейсом 1549 негативно сказалась на школьных оценках обеих девочек, и Кейт не сумела до конца наверстать упущенное. Поначалу это было напряженное время для всех нас. Они пропускали уроки, а потом, как только вернулись к учебе, им пришлось сдавать несколько экзаменов, к которым они не были готовы. Стоило скатиться в эту глубокую яму – и потом им было очень трудно снова подтянуть свой средний балл. Наш обычный распорядок нарушился на целые недели, и аспект «публичности» в нашей новой жизни – необходимость всегда быть «начеку», когда мы не одни, – тяжело сказался на моих дочерях.
После этого рейса мы иногда всей семьей садились читать некоторые письма из очередной стопки почты, которую получали со всего мира. Это помогало нам вместе осмыслить это событие, понять, какой контакт ощущают с ним другие люди. Это напоминало нам, как важно дорожить существующими между нами узами, ведь ничто на свете не вечно. Думаю, теперь девочки лучше это понимают.
Став подростками, Кейт и Келли проявляют гораздо меньше желания обниматься с Лорри и мной, чем в детстве. Нам этого не хватает. Иногда, когда они болеют или плохо себя чувствуют, их снова можно обнять – тогда это воспринимается нормально. После рейса 1549 это случается чаще. Я и сам чаще целую девочек перед отъездом из города, даже если это происходит ранним утром, когда они еще спят в своих постелях.
Через пару недель после рейса 1549 Лорри написала благодарственное письмо всем друзьям и незнакомым людям, которые связывались с ней, чтобы выразить свое неравнодушие. «Мне все еще трудно разобраться со своими эмоциями, – писала она. – События 15 января – они как луковица, состоящая из многих слоев, и для того чтобы счистить слой за слоем, нужно время – его еще немало потребуется в будущем. Для меня этими слоями были сама авария, огромный интерес СМИ, а потом письма.
Любопытно, как наш мозг защищает нас от травмы! После того как Салли сообщил мне об аварии, я не ощущала паники. Только чувствовала это странное ощущение, словно все происходящее нереально. Я продолжала механически что-то делать, но не могла поверить, что кадры, которые вижу на экране телевизора, – это фотографии самолета моего мужа.
Я умом понимаю и всем сердцем верю, что гражданская авиация – самый безопасный вид транспорта, поэтому никогда не испытывала страха в связи с профессией Салли. Насколько вероятны были шансы, что мой муж будет вовлечен в авиационное происшествие? Невероятно, однако это случилось».
Рейс 1549 повлиял на наш брак. Эмоции, которые он вызывал у нас обоих, были ошеломительными и порой вызывали растерянность, и мы не могли достаточно заботиться друг о друге на каждом этапе.
Однажды утром, через пять месяцев после аварии, Лорри сказала мне:
– У меня все утро глаза были на мокром месте.
И она отправилась одна на наш любимый холм по соседству – холм, где «все возможно». Она постояла на вершине, вобрала в себя это мгновение, которое принадлежало только ей, и заплакала. Почему она плакала?
– Эта авария, ее последствия – все это до сих пор кажется мне невероятным, – призналась она. – У меня такое чувство, что я не сумела полностью это переварить.
Дело не только в том, что рейс 1549 рывком подтолкнул ее к осознанию, что она могла меня потерять.
– Я всегда знала, что могу тебя потерять, – говорит она. – Как и все мы, ты зависишь от милости тех, кто едет рядом с тобой в машинах по шоссе, или от еды, которую ты ешь в ресторане, или от болезни, о которой мы пока ничего не знаем. Так что дело не в том, что мне кажется, будто ты играешь в жмурки со смертью всякий раз, когда летаешь.
Лорри просто чувствует, что инцидент на Гудзоне и его непрекращающиеся последствия встряхнули ее сознание. Они повлияли на жизнь в нашей семье.
На протяжении всего нашего брака Лорри подолгу жила просто как мать семейства. Я уезжал в рейсы, а она занималась домашними делами. Казалось, вещи только и ждали моего отъезда, чтобы сломаться, – автомобиль, стиральная машина, плита… Однажды я был в самолете, проводил подготовку к буксировке от гейта, и тут у меня зазвонил сотовый. Это оказалась Лорри, она была в панике. Вода хлестала в боковое окно нашего дома. Поначалу она решила, что разразился сильный дождь, но потом поняла, что слетела пломба на насосе нашего бассейна и струя воды била в воздух, как из открытого пожарного гидранта.
– О Боже! – восклицала Лорри. – Бассейну конец! Четверти воды, которая в нем была, уже как не бывало, и сотни галлонов дождем льются в наши окна!
– У меня вот-вот начнется буксировка, – сказал я ей, что означало: мне нужно выключить свой сотовый. – Выключи насос фильтра и позвони парню, который обслуживает бассейны. Мне пора. Извини меня, – и я выключил свой телефон, вырулил к ВПП и оставил Лори самостоятельно разбираться с этим ливнем.
Ни одна женщина, имеющая дело с таким ЧП, не захочет, чтобы муж свалил все связанные с ним хлопоты на нее. Снова и снова моя летная карьера требовала с нас дань.
После рейса 1549 я стал еще больше занят и выбит из колеи. Я должен был являться в разные места, давать показания, отвечать на вопросы репортеров и ездить по стране в качестве публичного лица. В первые семь месяцев после инцидента на Гудзоне я даже не пилотировал самолеты
– Ты не сможешь наверстать то, что упустил в жизни дочерей, – то и дело повторяла мне Лорри. – Если будешь дожидаться следующего года, чтобы начать жить семейной жизнью, ты слишком многое упустишь. Время вспять не повернешь.
Я знаю это и стараюсь скорректировать свою жизнь.
Такой стрессовый инцидент, как рейс 1549, либо сближает супругов, либо еще больше отдаляет их. Мы с Лорри пережили обе крайности. Поначалу мы цеплялись друг за друга, как за тихую гавань во время шторма. На нас обрушился шквал внимания, и мы держались друг за друга изо всех сил.