Чесли Салленбергер – Чудо на Гудзоне (страница 25)

Да, некоторые уважали мои летчицкие способности, но я никогда не преуспевал в налаживании связей. Я не вкладывал в них старания. Мне казалось, как авиатор я могу обойтись собственными достоинствами.

Были и другие факторы, которые повлияли на мое решение уйти из ВВС. К концу 1970-х, когда окончилась война во Вьетнаме, прошли значительные сокращения военного бюджета. Ситуация усугублялась ростом цен на топливо, а это означало, что ради экономии средств нам уже не разрешали так много летать. Требуются годы, чтобы научиться использовать реактивный истребитель как оружие, поэтому жизненно важно поднимать пилотов в воздух как можно чаще. Бюджетные проблемы вынудили бы меня проводить на земле больше времени, чем мне того хотелось.

Мои карьерные решения в тот период моей жизни в основном были связаны с простым вопросом: насколько много я могу летать?

Мысль подать заявление в отряд астронавтов определенно сильно привлекала меня, но к концу 1970-х, когда я мог бы попытаться пройти тесты, полеты с участием человека перестали занимать главное место в планах NASA. Программа «Аполлон», в рамках которой на Луне между 1969 и 1972 годом побывали двенадцать астронавтов, была свернута. Космический шаттл еще не начал функционировать. Два моих однокурсника по академии в итоге летали на космическом челноке в начале 1990-х годов, и я им во многом по-хорошему завидовал. Тем не менее я знал, что придется потратить годы и годы жизни на подготовку, чтобы всего раз или два полететь в космос. И только в том случае, если я смогу пройти отбор. У меня не было диплома инженера, и я никогда не был летчиком-испытателем, как те два моих однокурсника.

Последний день моей военной службы пришелся на 13 февраля 1980 года, через три недели после моего двадцать девятого дня рождения. Я чувствовал, что сейчас самое время вернуться к гражданской жизни.

Моим последним вылетом был тренировочный воздушный бой, и, как можно догадаться, в моих чувствах радость смешивалась с горечью. Моим условным противником выступил командир нашей эскадрильи лейтенант-полковник Бен Нельсон, и мы оба понимали, какие эмоции я ощущал, управляя самолетом. После боя я приземлился, пожал руки Нельсону и нескольким другим друзьям, пришедшим пожелать мне доброго пути, и в последний раз отдал честь. Это было простое прощание.

– Удачи, Салли, – сказал лейтенант-полковник Нельсон.

Так официально завершилась моя военная карьера. Я больше никогда не буду летать на истребителе. Однако это не значит, что я перестал быть военным пилотом. Говорят, что бывших военных моряков не бывает; так и я навсегда останусь летчиком-истребителем.

Я разослал заявления о приеме на работу едва ли не во все авиакомпании США, но это было не лучшее время для тех, кто искал работу пилота гражданской авиации. Авиакомпании несли убытки и начали ощущать последствия федеральной либерализации экономики примерно за пятнадцать месяцев до моего увольнения из армии. Нарастали трения между руководством и работниками. В последующее десятилетие более ста авиакомпаний ушли из бизнеса, включая девять крупнейших перевозчиков.

Все авиакомпании США, вместе взятые, за 1980 год наняли немногим более тысячи пилотов, и я был благодарен за то, что оказался одним из них. К тому же я обошелся им недорого. Начав работать в Pacific Southwest Airlines в качестве второго пилота и бортинженера на Boeing 727, я зарабатывал меньше двухсот долларов в неделю. Причем это была сумма без вычета налогов, а не наличные, которые я приносил домой.

В новом пилотском наборе PSA нас было восемь человек, и я снял комнату в Сан-Диего на пару с бывшим пилотом ВМС по имени Стив Мелтон. Мы со Стивом целыми днями пропадали на занятиях, готовясь стать бортинженерами. После занятий отправлялись на тренировки на авиационных тренажерах, а когда возвращались домой, превращали встроенный шкаф в собственную маленькую импровизированную пилотскую кабину. Внутренние стенки шкафа мы оклеили имитациями панелей для бортинженера. Мы устраивали опросы, гоняя друг друга по всем лампочкам, шкалам, переключателям и датчикам, по всем процедурам, которые мы должны были знать. Нам нужно было многое выучить – а времени было мало.

Все мы, восемь пилотов нового набора, были настолько безденежными, что нередко ходили перекусить в «авиаторский» ресторан-бар рядом с аэропортом. В ежедневные часы скидок там подавали пиво по доллару, закуски к которому шли бесплатно. Так мы ужинали по нескольку раз в неделю.

Я пришел в индустрию гражданской авиации «на хвосте» так называемого «золотого века авиации». До либерализации экономики летать было сравнительно дорого, и для многих людей момент, когда они отправлялись в аэропорт с целью куда-то полететь, был значительным событием. В 1980 году, когда я начал работать в авиакомпании, все стало чуть более обыденным, но пока еще в аэропортах встречалось больше мужчин и женщин в нарядной одежде, чем сегодня. В наши дни все большее число пассажиров выглядят так, будто они возвращаются из спортзала или с пляжа или только что работали в саду.

Когда я начинал, авиационный сервис был гораздо более учтивым и услужливым. Большинство крупнейших авиакомпаний обеспечивали пассажиров питанием, каким бы классом они ни летели. Детям, летевшим впервые, дарили крылышки и водили на экскурсию в кабину пилотов. Бортпроводники даже спрашивали пассажиров, не желают ли они получить колоду игральных карт. Когда вам в последний раз предлагали поиграть в карты в полете?!

С самого начала я был рад стать гражданским пилотом. Действительно, в военной авиации я отточил навыки, которые мне теперь больше не требовались. Мне больше не приходилось дозаправлять свой самолет в воздухе от другого самолета. Я больше не должен был сбрасывать бомбы или тренировать навыки ведения воздушного боя. Мне больше не нужно было летать в сотне футов над землей на скорости в 540 узлов (1000,08 км в час). Но я ценил возможность войти в столь престижную профессию – такую, попасть в которую получают возможность лишь единицы, а хотели бы многие.

Любопытно. Некоторое время полетав в гражданской авиации, понимаешь, что на самом деле не важно, какое у тебя прошлое. Ты мог быть асом на своей военной базе или даже бывшим астронавтом. Ты мог быть героем войны. Твои коллеги-пилоты могут уважать тебя за подобные достижения, но это не оказывает никакого реального влияния на твою гражданскую карьеру. Наибольшее значение имеет степень твоего старшинства в данной конкретной авиакомпании. Сколько лет прошло с тех пор, как ты был принят на работу? Ответ на этот вопрос определяет твое расписание, зарплату, выбор аэропортов назначения, возможность отказаться от пилотирования ночных рейсов – словом, все.

Годы моей карьеры показали, что большее трудолюбие или усердие не ведут к более быстрому повышению. Я три с половиной года проработал бортинженером, после чего еще четыре с половиной – вторым пилотом. После восьми лет работы в PSA я стал капитаном. Мое продвижение по карьерной лестнице происходило довольно быстро, но не потому, что начальство признало мою компетентность. Дело было в том, что в то время моя авиакомпания росла, достаточное количество людей старшего возраста выходили на пенсию и достаточно много новых самолетов вливалось в парк компании, в результате чего требовалось больше капитанов. Я был доволен тем, как принимались решения о моем повышении.

Я также понимал причины, порождавшие зависимость нашей профессии от системы старшинства. Она была введена в 1930-х годах как способ избежать фаворитизма, блата и кумовства, процветавших в те далекие дни. Это делалось во имя безопасности в той же мере, что и ради справедливости. Это ограждало нас от кабинетных политических игрищ и угроз испортить нам карьеру, если мы не станем «играть по правилам». Непосвященному может показаться, что система старшинства ведет к процветанию посредственности. Ничто не может быть дальше от истины! Летчики – народ гордый, и им приятно, когда коллеги относятся к ним с уважением. Эта система работает.

Чего система старшинства не дает, так это возможности профессиональной мобильности. Мы «вступаем в брак» со своей авиакомпанией, чтобы быть с ней «в радости и горе, в бедности и богатстве, в болезни и здравии, пока смерть не разлучит нас» (или пока мы не получим свой последний пенсионный чек).

Когда делишь кабину с другим пилотом, то еще до отхода от телетрапа многое подмечаешь. Можно понять, насколько второй пилот организован, какой у него темперамент, каковы его интересы. Какие он нашел способы справиться с огорчительными и отвлекающими внимание вопросами сокращения зарплаты и потерянной пенсии, с которыми сталкиваемся ныне мы все? Как он взаимодействует с бортпроводницами, особенно если одной из них была его бывшая жена?

Полетав с ним некоторое время, ты накапливаешь впечатления. Все, с кем я летал, – компетентные и способные люди. Это основа. Но является ли человек, сидящий в соседнем кресле, тем, у кого я могу чему-то поучиться? Обладает ли он таким мастерством, что все в его руках словно делается само собой (в то время как все мы знаем, что это не так)?

Мои знакомые пилоты, которые, как кажется со стороны, справляются со своей работой с наименьшими усилиями, обладают некими качествами, выходящими за рамки обычной компетентности; это не просто люди, которым можно доверять. Складывается впечатление, что такие пилоты способны найти взвешенное решение почти для любой проблемы. Они воспринимают пилотаж как интеллектуальное испытание и рассматривают каждый час, проведенный в небе, как дополнительную обучающую возможность. Я всегда старался быть такого рода пилотом. И получал огромное удовлетворение, совершенствуясь в том, что трудно сделать хорошо.