Чернов Дмитрий – Дуло (страница 2)

— Бывает.

— Когда?

— Первый сварной шов. Двадцать два года. Ровный снаружи — внутри пустоты. Браковали.

— И что?

— Переделал. Шестнадцать раз.

— Вот именно, — сказала Настя. Без торжества. Просто — вот именно.

Это было сказано как говорят факты. Иван смотрел на неё через стол — на её лицо в утреннем свете, знакомое до последней морщины — и думал о том, что есть люди, рядом с которыми не нужно ничего объяснять. Не потому что они понимают сами, а потому что знают тебя достаточно долго, чтобы объяснения стали лишними.

Пришли дети.

Нина в пижаме, с книжкой под мышкой — тащила её как всегда, как будто могла успеть прочитать страницу между спальней и кухней. Макар на руках у Ивана: он зашёл за ним первым, поднял из кроватки — тот сцепился за куртку с видом человека, у которого всё хорошо и которому незачем торопиться.

— Каша с яблоком! — объявил Иван.

— Яблоко! — подтвердил Макар.

— Опять перловка, — сказала Нина. Без жалобы — просто констатировала, как констатируют погоду.

— Перловка полезная.

— Ты всегда так говоришь.

— Потому что это правда.

Нина поставила книжку корешком вверх на сиденье стула — так, чтобы не потерять страницу. Взяла ложку. Потом подняла голову на мать.

— Мам, пап завтра уезжает?

— Завтра ночью.

— На сколько?

— На три дня.

Нина кивнула. Ела молча. Потом, не поднимая головы:

— Пап. Ты позвонишь?

— Каждый день. Обещаю.

— Ладно.

Одно слово — но с той интонацией, которая означала: принято, занесено. Не тревога — договор. Иван знал эту интонацию: она была его. Настя замечала это и думала о том, что Нина взяла у него именно это — привычку превращать простые вещи в точные договорённости, потому что слова, сказанные вслух, имеют другой вес, чем подуманные.

— Пап, — снова сказала Нина.

— Что.

— А там академики будут? Настоящие?

— Настоящие.

— И они посмотрят на твой металл?

— Потрогают руками, если дам.

Нина обдумала это — ложка повисла в воздухе.

— А зачем трогать, если есть цифры?

Иван поставил кружку.

— Цифрам верят. Но металл в руках — это другое. Ты можешь посмотреть, что нож острый. А можешь провести пальцем и почувствовать. Разница есть?

— Есть, — сказала Нина немедленно.

— Вот именно.

Она обдумывала это — с тем видом, когда понял и тебе это понравилось, и хочется подумать ещё немного. Настя наблюдала за ними двоими — Иван объясняет, Нина слушает — и думала: вот этот разговор про нож и про металл, эта манера говорить про сложное через простое, без сюсюканья и без упрощения, — это тоже его. Нина его слышала и брала, даже не зная что берёт.

Макар ел кашу обеими руками — ложка в правой, левая придерживает тарелку, как будто та могла убежать. Изредка поднимал голову, оглядывался — на отца, на мать, на сестру, — с тем довольным видом, с которым маленькие дети убеждаются, что все на месте.

После завтрака Настя убирала со стола, Иван мыл тарелки. Они двигались в маленькой кухне без слов, привычно расходясь и уступая друг другу место — двадцать два года в одной квартире вырабатывают этот язык тела, точный и без слов. Настя взяла из шкафчика пластиковый бокс, открыла, проверила: пирожки лежали ровно, в бумажных квадратах, четыре штуки. Два с капустой, два с картошкой. Закрыла крышку.

Нинин почерк маркером: «Любимому папочке».

Нина написала это вчера вечером. Пришла на кухню, взяла маркер со стола, написала — и ушла, ничего не сказав. Настя нашла бокс потом. Буква «п» чуть съезжала вправо — всегда так, Нинин почерк. Учительница говорила: пройдёт с возрастом. Не проходило. Настя давно перестала ждать: это была теперь просто Нинина «п», своя, узнаваемая.

Иван вышел из спальни с сумкой на плече. Взял в прихожей портфель.

— Подожди. — Настя протянула ему бокс. — На работу собрала.

Иван взял. Держал в руке. Смотрел на крышку молча — дольше, чем нужно для трёх слов. Что-то изменилось в его лице — совсем немного, только она заметила. Потом поднял взгляд.

— Спасибо.

Одно слово. Но Настя слышала в нём больше одного слова — она умела это, слышать то, что не говорилось вслух.

— Выполняй план, — сказала она. Улыбнулась.

— Выполню.

Он обнял её — по-настоящему, крепко, не на секунду. Поцеловал в висок. Она прижалась щекой к его плечу — секунду, две. Потом отпустила.

Нина уже стояла в дверях детской — в пижаме, с книжкой в руке.

— Командир. Держи оборону.

Она серьёзно кивнула. Потом сделала шаг, обняла его — быстро, крепко, сразу отступила.

— Возвращайся с медалью.

— Постараюсь.

— Не «постараюсь», пап. Привези.

Иван смотрел на неё. Десять лет. Иногда казалось — она знает что-то, до чего он доходил годами.

— Привезу.

Пожал Макару ладошку — маленькую, серьёзную. Макар засмеялся. Открыл дверь, взял сумку и портфель.

— Иван.

Обернулся.

Настя стояла в прихожей — в халате, босая, с Макаром на руке. Смотрела на него тем взглядом, в котором было что-то от волнения, что-то от уверенности, что-то от всех двадцати двух лет сразу.

— Позвони как будешь в самолёте.

— Позвоню.

— И как прилетишь.