Челси Ярбро – Служитель египетских богов (страница 35)

«Мадлен, сердце мое! От тебя очень долго не было никаких вестей, и я начал беспокоиться. Но приехал твой коллега, Клод Мишель Ивер, и объяснил, как трудно идет корреспонденция от Фив до Каира. Если твое положение осложнится, надеюсь, ты поступишь разумно и, не мешкая, сплавишься вниз по реке. Хотя понимаю, Луксор трудно покинуть. Из всех городов, где воздвигались Дома Жизни, этот был самым великолепным, его я запомнил яснее других.

Глупо, конечно, давать тебе какие-либо советы. Ты, не дрогнув, стояла перед Сен-Себастьяном и его воющей сворой, ты добилась ученого звания, ты, наконец, приняла меня без оговорок и целиком. Так вправе ли я тебя наставлять?

На твои вопросы, о правильном древнеегипетском произношении ответить практически невозможно. В каждом городе, в каждом районе этой страны говорили на своем диалекте; жрецы изъяснялись иначе, чем рабы, а язык возниц не походил на язык фараонов. Прибавь к сказанному и то, что из века в век речь любого народа претерпевает какие-то изменения. Французский твоей юности не похож на современный парижский говор, то же самое делалось и в Египте. И, как и во Франции, чем дальше от городов проживали люди, тем больше их диалекты отличались от общепринятого столичного языка. Не забывай также, что в храмах главенствовали жрецы. Все, что ты видишь сейчас на древних стенах, результат их самоуправного творчества. В некоторые тексты вносились изменения, за другими переставали ухаживать, и они разрушались от времени и песка. Та надпись, которую ты мне прислала, скорее всего, переводится так: „Рамзес II, благословленный Птахом, с великой радостью закончил храм своего отца в Абидосе“. Одинаковые фигурки, изображенные дальше, показывают, сколько людей было занято на строительстве. Пересчитай их — и ты узнаешь число, причем точное: египтяне в этих вопросах были весьма скрупулезны.

Впрочем, в трудных случаях тебе есть к кому обратиться. Лучшего консультанта, чем Эрай Гюрзэн, нельзя и желать. Его родной язык схож с тем, на каком говорили в Египте во времена фараонов. Он давно изучает древние надписи и имеет доступ к таким, каких ты еще не видала. Ты пишешь в своем письме, что его вера сбивает тебя с толку. Копты, на мой взгляд, ближе подошли к учению Христа, чем католики. Прислушивайся к его словам.

Да, ты права, почти все правление Рамзеса II было довольно мирным. Но и долгим. Год на год не выпадал, случались и голод, и мор, и он не мог в том что-либо изменить».

Во дворе Дома Жизни больные, истощенные голодом, ждали спасительной смерти. Санхкеран сидел в коридоре храма, положив руки на низенький столик и устремив в никуда взгляд темных глаз. При нем был раб, писарь Кепхнет, записывавший любое слово служителя по приказу верховного жреца Хаптхептву. Тот считал Санхкерана непостижимой и лишней загадкой.

— Говорят, в Мемфисе положение еще хуже, — заметил Кепхнет, осмелившись нарушить молчание. — В порту слышно, там начались бунты.

— Вполне вероятно, — отозвался Санхкеран. — Боюсь, они начнутся и здесь, если не будет зерна. — Он выпрямился, коснувшись затылком стены. — Такое случалось и раньше, правда очень давно.

Кепхнет смутился, вспомнив о возрасте Санхкерана, и, преодолевая робость, сказал:

— В Доме Жизни хранятся летописи. Ни в одной из них не говорится о голоде, продолжающемся три года.

— Трехлетний голод не самое страшное из того, что я помню, — сказал Санхкеран. — Пять лет — вот непомерный срок, а три года — обычное дело. — Он встал и подошел к открытым дверям, разглядывая больных. — Если мы их накормим сегодня, что будем делать завтра? У нас есть небольшой запас еды на день, и половина того — на второй, а люди все прибывают. Как поступить? Дать им временную надежду, а потом отвернуться? И что стоит горстка зерна, если телу уже не помочь? — Санхкеран вдруг заметил, что Кепхнет резво пишет. — Эй, тебе вовсе незачем…

— У меня приказ, — отозвался Кепхнет, продолжая писать.

Санхкеран вздохнул.

— Неужели Хаптхептву интересует каждый изданный мною звук? Ладно, трудись. — Он сам был когда-то рабом и еще не забыл, что такое приказ господина. — Делай что должен, Кепхнет. Но позволь мне взглянуть на твои записи, прежде чем ты отдашь их Хаптхептву.

— Не разрешается, — сказал раб.

— Тогда, быть может, ты сам прочтешь вслух то, что записал?

Писарь отвел взгляд.

— Запрещено.

Санхкеран кивнул и уселся на место.

«Менялся не только я, но и жрецы. Имхотепа. Долгая практика обращения с больными людьми позволила им прийти к выводу, что всевозможных недуги и травмы совсем не впрямую зависят от воли богов или происков злобных сил. Они разработали вполне разумную методику врачевания, овладели элементарной хирургией и стоматологическими приемами, а также все шире использовали травяные настои. Правда, молитвы и жертвоприношения все равно оставались в ходу, но, с другой стороны, и современные французские доктора не пренебрегает аналогичным обрамлением своих действий, бегло прочитывая над больным „Отче наш“ и сжигая в качестве жертвы свечу. Больные, попадавшие в Дом Жизни, получали там помощь, на какую не могли и рассчитывать вне его стен. Но по мере того, как улучшалось качество врачевания, росла и его цена. Ко времени правления Рамзеса II храм Имхотепа, служивший некогда прибежищем для всех нуждающихся, превратился в клинику для богатеев».

— Мы не имеем права отказать ему в помощи, — повторил Санхкеран. Выражение его лица и поза оставались уважительными, но тон сделался резким. — Он пришел к нам с надеждой и верой.

— И со скудными подношениями, — возразил Хаптхептву. — Чем проявил неуважение к Имхотепу. Что это за дары — коза и кусок холста?

— Это все, что у него есть, а дети его больны и жена давно умерла. — Санхкеран нетерпеливо махнул рукой в сторону недавно расширенной и обновленной колоннады храма. За ней во всей своей пышности поднимался Луксор. — Какой смысл в этом великолепии, если мы не следуем заветам того, кому поклоняемся?

По лицу жреца пробежала тень. Он грозно уставился на строптивца.

— Теперь ты служитель, но, судя по записям, был когда-то рабом.

— Семьдесят лет назад, — уточнил Санхкеран.

Жрец поморщился. Уточнение ему не понравилось.

— Ты был рабом, — сказал он, — и, как чужеземец, можешь снова им стать.

— По воле фараона, — спокойно ответил Санхкеран, глядя жрецу прямо в глаза. — Какое это имеет отношение к учению Имхотепа? Он повелевает служить каждому, кто придет в Дом Жизни за жизнью.

Хаптхептву отвернулся от несносного чужеземца, словно боясь подцепить заразу.

— Делай свое дело. И помни, не в твой власти решать, кого лечить, а кого отослать прочь. Тебе это ясно?

— Я понял твои слова, — сказал Санхкеран, — но не пойму одного: почему ты противишься повелениям Имхотепа?

Верховный жрец схватил свой жезл и швырнул в Санхкерана. Не затем, чтобы ранить, а чтобы урезонить.

— Не тебе толковать учение Имхотепа. Ты слишком возомнил о себе. Ты много лет провел в Доме Жизни, и находятся такие, что говорят о тебе: «Вот посланник того, кого мы чтим». Хотя Имхотеп никогда бы не одарил своей благосклонностью чужеземца.

Так вот в чем дело, подумал Санхкеран. Хаптхептву просто ревнует. Он смиренно потупился.

— Эти слухи, верховный жрец, распространяю не я. Больные, особенно те, что отчаялись, хватаются за соломинку и склонны видеть нечто необычайное даже в том, кто просто подаст им воды. А я у всех на виду, и лишь потому обо мне говорят подобные вещи.

Лукавое рассуждение, но Хаптхептву несколько успокоился.

— Прискорбно, что кто-то верит в такие смехотворные домыслы.

— Истинно так, — с чувством произнес Санхкеран.

— Я бы предпочел, чтобы ты впредь развеивал их. — Верховный жрец настороженно посмотрел на служителя, и в глазах его промелькнул страх.

— Разумеется. — Санхкеран понял, что жрец не верит ему, и решился продолжить: — На своей родине я поклонялся другому богу и связан душой не с Имхотепом, а с ним.

Страх в глазах жреца сменился презрением.

— И могущество твоего бога превратило тебя в раба?

— Да, — кивнул Санхкеран, вспоминая, как восемь веков назад тот, кому он поклонялся, впервые вкусил его кровь.

Довольный Хаптхептву повернулся и удалился.

«Через пять лет после голода на Фивы напал мор, унесший из жизни и Хаптхептву. Он проболел более года, мучаясь кашлем, — холера доконала его. В Доме Жизни воцарился хаос, многие жрецы-врачеватели точно так же нуждались в помощи, как и те, кто к ним обращался. В разгар эпидемии, когда слуги Анубиса выбивались из сил и повсюду витал запах смерти, пришла весть из храма Тота,[8] что всех жрецов его и писцов косит болезнь. Сехетптенх, занявший пост Хаптхептву, был человеком осторожным и боязливым. Он-то и решил отправить в храм Тота меня, чтобы я на месте определил, насколько серьезна угроза. Затея была изначально вздорной и пользы никому принести не могла. К тому же покидать святилище Имхотепа считалось дурным знаком, хотя Дом Жизни уже не оказывал никакой помощи обреченным и постепенно превращался в Дом Смерти».

Переступив порог, Санхкеран ощутил тошнотворный дух мертвечины. Он замер на месте и впервые с тех пор, как восстал из могилы, содрогнулся перед тем, что скрывалось в глубинах храма. Ему понадобилось усилие, чтобы заставить себя двинуться дальше — к нише, где, привалившись друг к другу, лежали три мертвых раба, тела которых успели позеленеть и раздуться. Санхкеран остановился над ними, стараясь унять поднимавшийся в душе ужас. Он наклонился и стал раскладывать тела как положено. Усопшим следовало лежать на спине с прижатыми к туловищу руками, только тогда слуги Анубиса могли их забрать. От прикосновения к полуразложившейся плоти горло его спазматически сжалось. Пришлось выжидать, когда пройдет тошнота «Глупо, — выговаривал он себе. — Ты не можешь испытывать таких ощущений: ты ведь не питаешься грубой пищей». Но комок в горле не исчезал. Санхкеран, слуга Имхотепа, перевел дыхание, понимая, что должен выполнить свой долг. После перерождения он перевидал тысячи трупов и всегда сохранял хладнокровие, а теперь ему хотелось притупить зрение и запереть на замок сердце.